Томас Кенэлли – Список Шиндлера (страница 61)

Перекрывая звуки вальсов и веселых песенок, несшихся из громкоговорителей, люди кричали друг другу слова, полные страданий и слез.

Генри Рознеру, у которого сердце разрывалось от муки, и его сыну Олеку, к их огромному удивлению, довелось увидеть молодого эсэсовца – у него в глазах стояли слезы, и он, не в силах вынести подобного зрелища, молил старшего офицера отправить его на Восточный фронт. Офицер в ответ гаркнул, что, если заключенные и дальше не будут подчиняться, он прикажет своим людям открыть по ним огонь – «настреляешься, никакого фронта не захочешь!».

А может, Гет, устроив эту ужасную «ярмарку», как раз и надеялся, что, если люди взбунтуются, у него появится повод для массового расстрела, что поможет избавиться от перенаселенности лагеря?

В завершение акции к восточному краю аппельплаца под угрозой оружия были оттеснены тысяча четыреста взрослых и двести шестьдесят восемь детей: тут им предстояло дожидаться транспорта на Аушвиц.

Пемперу довелось увидеть и запомнить данные о результатах проведенной акции, которые Амон счел разочаровывающими. Хотя они и не отвечали его ожиданиям, селекция все же помогла освободить места для временного размещения венгров.

В наборе карточек доктора Бланке дети Плачува не были зарегистрированы с той же скрупулезностью, как взрослые. Многим из них удалось оба «кровавых воскресенья» пересидеть в укрытиях, ибо и они, и их родители понимали, что и возраст, и отсутствие их имен в лагерной документации неизбежно обрекают детей на роль жертв.

Во второе воскресенье Олек Рознер прятался за потолочными балками барака. Весь день на стропилах вместе с ним лежали еще двое ребят, и весь день они послушно хранили молчание, подавляя мучительное желание опорожнить переполненные мочевые пузыри, в окружении крыс и блох, ползавших по их узелкам с небогатым тюремным скарбом. Как и взрослые, дети отлично знали, что эсэсовцы и украинская охрана осведомлены о наличии пустого пространства под потолком. И эсэсовцев дети боялись еще больше, чем заразиться тифом, хотя доктор Бланке предупредил: достаточно одного укуса тифозной блохи – и заражение неминуемо. Некоторые из детей Плачува месяцами прятались в тюремном бараке, на котором было крупно выведено: «Внимание – тиф!»

«Акция здоровья» Амона Гета была куда опаснее, чем опасность встречи с тифозной блохой.

Часть детей, которые попали в число двухсот шестидесяти восьми, тоже встретили начало второй акции в укрытиях. Все дети в Плачуве давно обрели недетскую проницательность, и у каждого было свое излюбленное убежище. Кто-то предпочитал залезать под полы бараков, другие прятались в прачечной или в гараже. Многие из убежищ были обнаружены в первое воскресенье или в последующее и не могли больше скрывать беглецов.

Один тринадцатилетний мальчишка-сирота решил, что он спасся, потому что во время первой переклички сошел за взрослого, затерявшись в их рядах. Но когда его обнаружили в укрытии, он уже не смог скрыть своего детского телосложения. Ему было приказано одеться и занять место среди детей.

Однако когда родители с другого конца аппельплаца что-то кричали своим детям, окруженным охраной, а громкоговорители надрывались в сентиментальных песенках, вроде «Mammi, kaufmiz ein Pferdhen» («Мамочка, купи мне лошадку»), мальчишка просто перешел из одной группы в другую, движимый тем безошибочным инстинктом, который в свое время вел девочку в красной шапочке на плацу Згоды. И так же, как и на Красную Шапочку, никто не обратил на него внимания. Под звуки ненавистной музыки, чувствуя, как сердце у него колотится о ребра, мальчик влился в толпу взрослых и растворился в ней. А затем, изобразив приступ поноса, что в лагере никому не было в диковинку, попросил стражника отпустить его в уборную.

Это длинное низкое строение располагалось за мужскими бараками. Мальчик перелез через планку, на которую надо было садиться, испражняясь. Опираясь раскинутыми руками в обе стенки ямы, он стал опускаться вниз, стараясь кончиками ног коснуться ее дна. Зловоние заставило его зажмуриться, и тучи мух залепили рот, уши и ноздри. Погрузившись почти по горло и почувствовав, наконец, дно ямы, сквозь гул бесчисленного скопища мух, он услышал голоса, которые показались ему бредом, игрой воображения. «Куда ты лезешь?» – произнес один голос. А другой добавил: «Черт возьми, это наше место!»

В яме вместе с ним оказалось еще десять детей.

В отчете коменданта лагеря Амона Гета использовался термин Sonderbehandlung – специальное обращение. Термин этот стал широко известен в последующие годы, но Пемпер столкнулся с ним впервые. Он звучал как нечто успокаивающее, что-то из области медицины, но Метек знал, что медициной тут и не пахло.

Телеграмма, которую Гет продиктовал этим утром для отправки в Аушвиц, убедительно свидетельствовала об этом: с целью избежать дополнительных осложнений он настаивал, чтобы группа заключенных, отобранная для «специального обращения», в ходе погрузки оставалась в своей привычной одежде, которая у них имелась. А в полосатую форму их следует переодеть по окончании погрузки. Поскольку в Плачуве наблюдается нехватка этой формы, полосатые одеяния, в которых прибудут из Плачува кандидаты на «специальное обращение», должны быть возвращены из Аушвица «для повторного использования».

Большая часть детей, прятавшихся в зловонной жиже уборных, в тифозных бараках, в подполе и других местах, была обнаружена в ходе последующих обысков и проверок, после чего их ждали томительные 60 километров до Аушвица…

В это жаркое лето теплушки сновали туда-сюда беспрерывно, перебрасывая войска и вооружения к линии фронта, проходившей под Львовом, а на обратном пути им приходилось терять время на боковых путях, пока эсэсовские врачи рассматривали тянущиеся перед ними вереницы отчаявшихся обнаженных людей.

Глава 29

Сидя у открытого окна в кабинете Амона, сквозь которое проникал душный летний воздух, Оскар Шиндлер никак не мог отделаться от впечатления, что их сегодняшняя встреча с самого начала носила какой-то двусмысленный характер. Кажется, Мадритч и Бош чувствовали то же самое: они избегали встречаться взглядами с Амоном Гетом, упорно разглядывая за окном ползущие по узкоколейке вагонетки с камнем. Лишь унтерштурмфюрер Лео Йон, который вел запись встречи, недвижимо сидел за столом, застегнутый на все пуговицы.

Амон сообщил, что их встреча носит характер совещания по вопросам безопасности. Хотя фронт в настоящее время стабилизировался, появление русских отрядов в предместьях Варшавы заставило партизан усилить свою активность во всем генерал-губернаторстве. Евреи, до которых дошли эти слухи, все чаще осмеливаются на попытки бегства. Они, конечно, не подозревают, ухмыльнулся Амон, что им куда безопаснее находиться за колючей проволокой, чем сталкиваться с ненавистниками евреев, которых полно среди польских партизан. А мы, в свою очередь, должны опасаться возможности атаки партизан извне, а также непредвиденных контактов между партизанами и заключенными.

Оскар попытался представить картину нападения партизан на Плачув, в результате которого смешавшаяся толпа евреев и поляков сразу же станет армией.

Но это была только мечта наяву, кто мог поверить в нее?!

И все же: перед ними стоял комендант лагеря, грозный Амон Гет, который старался убедить их всех, что он-то в это верит. Он преследовал какую-то цель – Оскар в этом не сомневался.

Бош пошутил:

– Если партизаны явятся к тебе, Амон, я надеюсь, это произойдет не в тот вечер, когда я буду у тебя в гостях.

– Аминь, аминь, – пробормотал Шиндлер. – Да будет так.

После встречи Оскар пригласил Амона в свою машину, стоящую у административного корпуса. Он открыл багажник – там лежало седло, богато украшенное узорами, характерными для Закопане, горного района к югу от Кракова. Это был «прощальный подарок», ибо теперь оплата за рабочую силу для ДЭФ больше не шла через гауптштурмфюрера Гета, а направлялась прямо в Краков, представителю ораниенбургской штаб-квартиры генерала Пола.

Оскар предложил подвезти и Амона, и его седло до виллы коменданта.

В этот душный жаркий день вагонетки ползли по колее несколько медленнее, чем предписывалось. Но шикарное седло смягчило сердце Амона, да и не мог он больше позволить себе выскочить из машины и тут же, на месте, застрелить нерадивых работников.

Машина миновала казармы гарнизона и двинулась вдоль боковых путей, на которых стоял ряд теплушек. По дрожащим струйкам раскаленного воздуха, которые, колыхаясь, поднимались от их крыш, Шиндлер предположил, что они были набиты до отказа. Даже шум двигателя не мог заглушить доносящиеся из них стоны и мольбы о воде…

Остановив машину, Оскар прислушался.

В багажнике лежало великолепное дорогое седло, и Амон Гет не стал возражать, только снисходительно улыбнулся чрезмерной чувствительности своего приятеля.

– Часть пассажиров, – пояснил он, – люди из Плачува, а часть – из трудового лагеря в Щебне. И еще – поляки и евреи из Монтелюпич. Держат курс на Маутхаузен, – с ухмылкой добавил Амон. – Они жалуются. Ну, так они еще не знают, что их ждет впереди…

Крыши теплушек от жары отливали бронзой.

– У тебя не будет возражений, – спросил Оскар, – если я вызову пожарную бригаду?