Томас Хертог – О происхождении времени. Последняя теория Стивена Хокинга (страница 66)

Центральным тезисом Арендт стало признание этой позиции противоположной гуманизму. Конечно же, научный подход оказался феноменально успешным как в теоретическом, так и в практическом отношении; пользу, которую он принес человечеству, невозможно отрицать. Но отход от наших земных корней, который сделался отличительным признаком современной науки, привел также и к появлению пропасти между нашими человеческими целями и предполагаемыми объективными механизмами природы. На протяжении почти пяти столетий, утверждала Арендт, эта пропасть углублялась и становилась все более непримиримым вызовом человеческой природе. Она изменяла структуру общества и медленно, но неуклонно превращала отчуждение от Земли – свойственный большей части науки «взгляд ниоткуда», в отчуждение от мира – расторжение связи с миром в целом.

В своем эссе Арендт прямо указывает на этот тупик в сердцевине современной науки и утверждает, что эта парадигма в конечном счете окажется самоубийственной. Интересно, что в поддержку своего тезиса она цитирует одного из основателей квантовой физики Вернера Гейзенберга, который сказал, что «в своей погоне за объективной реальностью человек вдруг обнаружил, что он всегда сражается только с самим собой»[205]. Гейзенберг здесь имел в виду ключевую роль наблюдателя в квантовой теории – тот факт, что сами вопросы, которые мы задаем, влияют на то, как проявляет себя реальность. Характерная для ранней квантовой эры инструменталистская интерпретация квантовой теории, которую он отстаивал вместе с Бором, породила глубокую эпистемологическую загадку. В соответствии с этой интерпретацией физикам посоветовали «заткнуться и вычислять», не заботясь об онтологии квантовой теории. Но Арендт интересовала как раз эта онтология, и она подчеркивает: с приходом квантовой теории наука столкнулась именно с тем, что человечество всегда знало, но никогда не могло наглядно продемонстрировать, – а именно, что гуманисты были правы, беспокоясь о значении и ценности человека в новом мире науки.

Для Арендт запуск первого спутника, событие «по важности не имеющее себе равных в истории», олицетворил эволюцию по направлению к полностью искусственному миру, «технотопу», подвластному человеческой власти и контролю. В своем эссе[206] она пишет: «Космонавта, заброшенного в открытый космос и заточенного в своей опутанной приборами капсуле там, где любой реальный физический контакт с непосредственной окружающей средой означал бы немедленную смерть, вполне можно считать символическим олицетворением гейзенберговского человека – человека, у которого тем меньше шансов когда-либо повстречать что-то, кроме самого себя и созданных им самим предметов, чем настойчивее он стремится при контакте с нечеловеческим миром вокруг себя отказаться от любых антропоцентрических соображений».

По мнению Арендт, эта научно-технологическая гонка, лишенная всех антропоморфных элементов и гуманистических забот, была порочна в самой своей основе. Будь она связана с покорением космоса в надежде на преобразование другой планеты, или с поиском философского камня в биотехнологии, или, наконец, с построением итоговой физической теории, – Арендт считала ее восстанием против условий существования человека, обязательных для нас как обитателей этой планеты:

«Человек неизбежно лишится своего преимущества. Все, что он может найти, – это точка, которая является архимедовой по отношению к Земле; но когда он туда доберется и получит абсолютную власть над своей земной средой обитания, ему потребуется новая архимедова точка, и так ad infinitum[207]. Другими словами, человек может лишь заблудиться в необъятной Вселенной – ведь единственной истинной архимедовой точкой будет абсолютная пустота за ее пределами».

Арендт утверждала, что, если мы начнем смотреть на мир и нашу деятельность в нем сверху вниз, как будто мы находимся за его пределами, если мы начнем при помощи архимедова рычага переворачивать сами себя, то наши действия в конечном счете потеряют свой глубокий смысл. Это случится потому, что мы начнем рассматривать Землю как такой же объект, как и все остальные, перестанем относиться к ней как к своему дому. Вся наша деятельность, от покупок в интернете до занятий наукой, будет сведена всего лишь к данным, которые можно анализировать теми же методами, какие мы используем для изучения столкновений частиц или поведения крыс в лаборатории. Наша гордость за то, что мы можем делать, растворится в некотором виде мутации человеческой расы, трансформируя нас из субъектов планеты Земля в простые объекты. И если эта точка когда-нибудь все же будет достигнута, заключает Арендт свое эссе, «статус человека не просто станет ниже по всем известным нам мерилам, но перестанет существовать». Другими словами, мы потеряем свободу. Мы перестанем быть людьми.

Это парадокс. В наших попытках найти окончательную истину и получить абсолютную власть над своим существованием как людей на Земле мы рискуем стать меньше, а не больше.

В центре аргументации Арендт лежит идея о том, что наука и техника могут только что-то добавить к статусу человека – в той степени, в какой мы хотим быть дома во Вселенной. «Земля – квинтэссенция условий существования человека», – говорит она. Что бы мы ни узнали или ни открыли, что бы ни сделали с миром – все это человеческие открытия и стремления. Неважно, насколько абстрактны или образны наши мысли, насколько далеко простирается их воздействие, – наши теории и действия остаются неразрывно вплетенными в человеческие, земные условия нашего существования. Вот почему Арендт призывает к тому, чтобы научная практика и видение нашего технотопа основывались на человеческих ценностях:

«Новое мировоззрение, которое может вполне естественно вырасти из современной науки, будет, скорее всего, снова геоцентрическим и антропоморфным. Но не в старом смысле, когда Земля помещалась в центр Вселенной, а человек был венцом творения. Оно будет геоцентрическим в том смысле, что Земля, а не какая-то точка вне Вселенной останется центром и домом для человечества. И оно будет антропоморфным в том смысле, что человек будет относить факт конечности своего существования к тем элементарным условиям, при которых только и возможны его научные изыскания».

Здесь Ханна перекликается со Стивеном – с поздним Стивеном, который смотрит «сверху вниз». Последняя теория Хокинга освобождает космологию от ее платоновской смирительной рубашки. Она в каком-то смысле возвращает физические законы домой. Принимая перспективу Вселенной «изнутри вовне», эта теория коренится в том, что Арендт назвала бы земными условиями. И это не просто заумные академические материи – ведь физическая космология, признавая конечность, присущую «взгляду червя», которым мы смотрим на космос, должна с течением времени переориентировать всю программу действий науки. Да, если прошлое может быть поводырем, мы можем надеяться, что последняя теория Хокинга станет ядром нового научного и человеческого мировоззрения, в котором знания и творческая энергия человека снова начнут обращаться вокруг своего обычного центра.

Космология вполне может быть той самой областью науки, в которой озабоченность Ханны Арендт несомненно оправдана. Разумеется, мы находимся внутри Вселенной! И тем не менее еще со времен Ньютона космологи стремятся в ней разобраться, как бы глядя из некоторой точки вне ее. К концу XX столетия спекуляции вокруг мультивселенной превратили отчуждение от Земли в отчуждение от Вселенной. Смущенные биофильностью считавшихся объективными законов и заблудившиеся в мультивселенной, космологи в результате своих открытий стали меньше, а не больше – совсем, как и предвидела Арендт.

Чего, мне кажется, Арендт не предвидела – что новая квантовая теория Гейзенберга, в которой «человек сражается только с самим собой», тоже содержала семена идей, позволявших космологии заново изобрести себя. В этой книге я показываю, что истинно квантовый взгляд на Вселенную противостоит неумолимым отчуждающим силам современной науки и позволяет нам заново построить космологию с внутренней точки зрения – что и является сутью последней теории Хокинга.

В квантовой Вселенной воспринимаемые прошлое и будущее возникают из дымки возможностей посредством непрерывного процесса задавания вопросов и наблюдения. Наблюдение, этот интерактивный процесс в сердце квантовой теории, процесс, который трансформирует то, что могло бы быть, в то, что действительно происходит, постоянно и все более прочно приводит Вселенную в состояние существования. Наблюдатели – в квантовом смысле этого слова – принимают на себя в космических делах некую созидательную роль, что наделяет космологию неуловимо субъективным оттенком. Наблюдение также вводит в космологическую теорию тонкий элемент обращения времени – ведь дело обстоит так, как будто акт наблюдения, выполненного сегодня, ретроактивно фиксирует исход Большого взрыва «тому назад». Вот почему Стивен называл свою последнюю теорию космологией «сверху вниз»; мы читаем основания истории Вселенной в обратном, нисходящем порядке.

Интегрируя наблюдение внутрь своей архитектуры, но при этом не приписывая жизни никакой привилегированной роли, «нисходящая космология» избегает как опасности оказаться «потерянной в математике» – отмеченной и Арендт, – так и ловушек антропного принципа. Несколько прозаично мы могли бы сказать, что в последней теории Стивена человек не предстает ни богоподобной фигурой, парящей над всей Вселенной, ни беспомощной жертвой эволюции на полях реальности, но не больше и не меньше, чем самим собой. Стивен, на протяжении большей части своей жизни в науке сражавшийся с антропным принципом, был очевидно доволен таким исходом. Нисходящая космология переворачивает загадку видимого устройства Вселенной в некотором смысле вверх тормашками. Она воплощает тот взгляд, что на самом нижнем квантовом уровне Вселенная сама выстраивает свою биофильность. Согласно этой теории жизнь и Вселенная некоторым образом взаимно подстраиваются друг под друга, потому что в более глубоком смысле они обретают существование вместе.