Томас Харди – Возлюбленная (страница 2)

– Конечно, только я на секундочку забыла! Он ведь с виду совсем такой же, как до отъезда.

– Что ж, сделанного не воротишь. Смотри же, вперед будь благоразумней. Бьюсь об заклад, он знавал многих молодых женщин, а о тебе подумать ему было недосуг. Говорят, он выучился на скульптора; большое будущее ему прочат.

– А я такого натворила! – простонала девушка. – И ничего теперь не поправишь!

Между тем Джоселин Пирстон, скульптор, чьей славе еще только предстояло расцвести, приближался к дому отца, человека, чуждого искусству, занятого ремеслом и коммерцией, которого, тем не менее, Джоселин хотел просить о годовом содержании, пока известность не пришла. Однако отца дома не оказалось, ведь он не получил известия о приезде сына. Джоселин побродил по комнатам, обозрел участок общинной земли, где вечные пилы елозили по вечным каменным глыбам – Джоселину показалось, что в его прошлый приезд то были те же самые пилы и те же самые глыбы – и вышел через заднюю дверь в садик.

Как и все садики на «острове», пирстоновский сад окружала стена, сложенная из щебня без применения связующего вещества; неправильный по форме, садик в своей дальней оконечности представлял собой острый угол и граничил с садиком семьи Каро. Не успел Джоселин дойти до общего участка изгороди, как расслышал по другую ее сторону всхлипы и причитания. Голос он узнал моментально; казалось, Эвис плачется подружке, столь же юной и наивной.

– Ох, что же мне делать? Что мне теперь делать? – с горечью повторяла она. – Какая дерзость с моей стороны; какой позор! И как мне только это в голову взбрело? Он никогда меня не простит; никогда, никогда не полюбит меня! Бесстыжей будет считать – а я… я правда забыла, что стала взрослой. Да только он в это не поверит!

Интонации выдавали существо, которое впервые осознало свою женственность, но не как дар, а как нечто нежеланное, внушающее стыд и страх.

– Так он что же, рассердился? – спросила подружка.

– Рассердился? О нет! Хуже! Он стал холоден и высокомерен. И он теперь так отличается от наших, с «острова»; настоящий столичный житель. Ах, что проку говорить об этом. Лучше бы я умерла!

Пирстон ретировался так быстро, как мог. Он сожалел об инциденте, который принес столько страданий невинной душе; и в то же время инцидент уже становился для Пирстона источником смутного блаженства. Он вернулся в дом, а вскоре пришел и отец, и состоялась теплая встреча, и был съеден ужин, после коего Джоселин вновь покинул дом, полный искреннего желания унять печаль юной соседки, причем способом самым для нее неожиданным. Да, он относился к Эвис в большей степени как друг, нежели как воздыхатель; но он был совершенно уверен: непостоянный, неуловимый идеал, который он называл своей Возлюбленной и который, с самого Пирстонова отрочества, уже множество раз перепархивал из одной бренной оболочки в другую, – этот идеал вздумал обосноваться в теле Эвис Каро.

1. II

Похоже, инкарнация состоялась

Непросто было снова встретить Эвис, даром что на этой скале трудность состоит, как правило, в том, чтобы избегать человека, нежели в том, чтобы с ним столкнуться. Однако неловкость первой, окрашенной импульсивностью, встречи совершенно изменила девушку, и Джоселин, несмотря на близкое соседство и свои старания, никак не мог пересечься с нею. Стоило ему хоть на дюйм ступить за порог отцовского дома, как Эвис исчезала в своей комнате с той же быстротой, с какой исчезает в норе лисица.

В конце концов, Джоселин, жаждавший успокоить Эвис, потерял терпение. На «острове» не приветствовались всякие там церемонии; обычаи «островитян», даже зажиточных, тяготели к прямоте, если не к первобытности. И вот однажды, заметив, как Эвис юркнула в дом, Джоселин последовал за ней. Она успела взлететь вверх по лестнице, и Джоселин позвал ее снизу:

– Эвис!

– Да, мистер Пирстон?

– Почему это ты так проворно убежала?

– Я… мне нужно взять кое-что в моей комнате.

– Ладно, когда возьмешь свое кое-что, спустись, сделай одолжение.

– Нет, не могу.

– Прошу тебя, МИЛАЯ Эвис. Ты ведь знаешь, что ты мне МИЛА?

Ответа не последовало.

– Что ж, нет так нет! – продолжал Пирстон. – Не стану беспокоить тебя.

С тем он ушел.

Он разглядывал цветы под сенью изгороди (те, что ныне уже не выращивают), когда позади него раздалось:

– Мистер Пирстон, я не сержусь на вас. Когда вы ушли, я подумала, что вы подумаете, будто я сержусь, и решила, что должна спуститься и уверить вас в моих дружеских чувствах.

Пирстон обернулся. За его спиной, пунцовая от смущения, стояла Эвис.

– Ах ты моя хорошая! – воскликнул Пирстон, стиснул ее ладонь и приложился к щечке, наконец-то достойно отвечая на злополучный поцелуй первой встречи. – Дорогая Эвис, прости мне мою холодность! Скажи, что прощаешь. Ну пожалуйста! А я тогда скажу тебе то, чего не слышала от меня ни одна женщина – ни ныне здравствующая, ни отошедшая в мир иной. «Ты выйдешь за меня замуж, Эвис?» – вот что я тебе скажу.

– А матушка говорит, что я для вас одна из многих!

– Это не так, милая. Ты знала меня мальчишкой, а другие не знали.

Так или иначе, сомнения Эвис были сметены, и, хотя она не дала ответа, зато согласилась встретиться с Пирстоном после полудня. Они направились к южной оконечности «острова», именуемой Мыском (приезжие, правда, употребляли слово «Клюв»), и задержались над промоиной в скале, известной как Дыра: морские волны бесновались и ревели здесь совершенно как в то время, когда Пирстон и Эвис были детьми. Пирстон протянул Эвис руку для опоры, и она взяла ее – впервые как женщина, в сотый раз как подруга детских игр.

Далее их путь лежал к маяку; там они побыли бы подольше, не вспомни Эвис, что нынче вечером должна декламировать стихотворение со сцены в Стрит-ов-Вэллз, своеобразных вратах «острова»; сейчас это селение уже доросло до статуса городка.

– Декламировать стихи! – протянул Джоселин. – Никогда бы не подумал, что кто-то или что-то в этих краях способно на декламацию – кроме, разумеется, неумолчного моря.

– А мы вот интеллектуально растем, – возразила Эвис. – Особенно зимой. Только, Джоселин, не приходи на представление, ладно? А то я засмущаюсь и собьюсь, а мне хочется быть не хуже других.

– Хорошо, не приду, если тебе так лучше. Но я буду ждать тебя у дверей и провожу домой.

– О да! – воскликнула Эвис, прямо взглянув ему в лицо.

Она была теперь совершенно счастлива; она и мечтать не могла в тот унизительный день появления Пирстона, что ей уготовано такое счастье с ним. Добравшись до восточного берега, они расстались, ведь Эвис предстояло вскоре занять место на сцене. Пирстон пошел домой, а с наступлением темноты, когда уже близилось время встречать Эвис, он ступил на главный тракт и направился к Стрит-ов-Вэллз.

Однако на душе у него было неспокойно. Он так хорошо и так давно знал Эвис Каро, что чувствовал к ней скорее дружбу, нежели любовь; сказанное сегодня утром под влиянием импульса страшило Джоселина вероятными последствиями. Нет, не того он боялся, что одна (или несколько) утонченных и изысканных женщин из длинной вереницы – женщин, по отношению к которым он последовательно вспыхивал и остывал – вдруг встанет между ним и Эвис. Просто Джоселин практически убедил себя в том, что Возлюбленная из его фантазий есть неотъемлемая часть личности, избранной ею для пребывания – длительного ли, краткого ли.

Возлюбленной этой Джоселин хранил непоколебимую верность; правда, сама Возлюбленная уже успела сменить телесную оболочку, причем не раз и не два. Каждое ее воплощение, зовись оно Люси, Джейн, Флорой, Еванджелиной или еще как-нибудь, служило Возлюбленной только временным пристанищем. Не извинение и не оправдание видел в данном феномене Джоселин, но лишь простой факт. По сути, Возлюбленная вовсе не имела отношения к миру материального; дух, мечта, безумие, идея, аромат, олицетворенная женственность; сиянье глаз, приоткрывшиеся уста… Один Бог знал, что Она такое; Пирстон об этом понятия не имел. Описанию Она не поддавалась.

Воспринимая почти как должное то обстоятельство, что Возлюбленная есть субъективный феномен, чьи воплощения обусловлены своеобразием родного ему «острова», Пирстон, однако, регулярно трепетал. Это случалось, когда Возлюбленная являла свою призрачную сущность, нарушая законы природы и демонстрируя тем самым независимость от оных. Никогда нельзя было предугадать, где ждет его Возлюбленная и куда заведет – ведь Она могла воплотиться в женщину любого сословия, и не было такой сферы, куда Она не имела бы мгновенного доступа. Иногда по ночам Пирстон визуализировал Ее как «Зевса дочь, искусную в хитрых ковах»[8], посланную терзать его за то, что он как художник не передал в должной мере Ее прелесть в камне – а это есть грех. Иными словами, Пирстон думал о Ней как о неумолимой Афродите. Он уже привык к тому, что влюбляется в Нее, под какой бы маской Она ни скрывалась. Ни цвет глаз, ни комплекция тут не имели значения: Возлюбленная могла иметь синие, черные, карие глаза, быть статной, субтильной или пухленькой. Правда, телесных раздвоений с Ней не случалось; но до сей поры Она никогда и не задерживалась надолго в одной оболочке.

Усвоив сию данность незадолго до описываемых событий, Пирстон избавил себя от мучительных угрызений совести. Увлекался ведь он всегда одной и той же особой; Она вела его, словно бы привязанного за шелковую нить – и не его вина, что пока Ей не было угодно довольствоваться одной бренной обителью. Ну а будет ли когда-нибудь, изберет ли Она себе тело для постоянного поселения – этого Пирстон не ведал.