Томас Харди – Возлюбленная (страница 4)

1. IV

Одинокий пешеход

Сразу по уходе юного посланца Джоселин вернулся к фонарю и прочел написанное рукою Эвис:

«Бесценный мой, мне чрезвычайно жаль огорчать тебя, однако вот что я скажу насчет нашего свидания возле развалин Сэндзфута. Мне кажется, что тот факт, что в последнее время мы виделись с такой регулярностью, дает право твоему отцу настаивать (а тебя вынуждает покоряться) на соблюдении нами здешнего обычая для влюбленных пар; ведь сам знаешь, твои предки испокон веков жили в этих краях, рождались и умирали, не покидая нашего Острова. По правде говоря, моя матушка высказала мнение, будто твой отец, что для него естественно, уже намекал тебе на то, что мы должны соблюсти обычай. Но все во мне этому противится: обычай устарел, да и никогда не был мне по сердцу. Вдобавок, в твоем случае, речь идет о собственности и капитале – вот почему я бы предпочла положиться на Провидение.

Я начала издалека, а вывод – вот он: по-моему, лучше мне не приходить сегодня и своим появлением рядом с тобой не давать никому повода для того, чтобы распространить на нас островной обычай. Достаточно того, что все решено между нами двоими.

Я уверена, что это решение не слишком тебя огорчит. Надеюсь, ты понимаешь, что я чувствую и мыслю в духе времени, и не осудишь меня. И вот еще что, милый: если это совершенно необходимо, а мы все-таки не уступим, нам будет очень сильно не по себе, как уж точно было бы нашим предкам и, вероятно, твоему отцу; нас будет глодать мысль, что мы не сможем пожениться честь честью.

В любом случае, ты ведь совсем скоро вернешься, не так ли, дорогой мой Джоселин? И тогда уже не за горами будет время, когда расставаться вовсе не придется.

Всегда и навеки твоя

ЭВИС»

Письмо немало удивило Джоселина своей наивностью; Эвис с матушкой, оказывается, пребывали в простодушной уверенности, что на «острове» до сих пор свято чтут полузабытый, а в понимании Джоселина и прочих «островитян», поживших вдали от родных мест, так и вовсе варварский обычай. Отец его, конечно, как человек, сколотивший состояние, вполне может иметь упования практического свойства, так что предположения Эвис и ее матушки, пожалуй, и не беспочвенны; однако, пусть и человек старой закваски, отец ни слова не сказал в пользу пресловутого обычая.

Джоселин мысленно усмехнулся выражению «в духе времени», которое Эвис употребила в отношении своих чувств и мыслей; однако он был огорчен. Он даже ощущал укольчики раздражения на этот непредвиденный довод, из-за которого не смог побыть напоследок с Эвис. До чего, оказывается, живучи прежние понятия – нет-нет да и проглянут сквозь лоск образованности!

Здесь деликатно напомним читателю, что описываемые события произошли более сорока лет назад[9], даром что в многовековой истории «острова» это и не срок.

Небеса хмурились, однако Джоселину претило возвращаться и нанимать экипаж; скорым шагом он продолжил путь в одиночестве. Местность была открытая, вечерний ветер налетал порывами, волны набегали и откатывались, сохраняя сложный ритмический рисунок, могущий быть расшифрованным и как громы сражения, и как осанна Господу Богу.

Вскоре на дороге, что белела в сумерках, возник силуэт – притом силуэт женский. И Джоселин вспомнил, что, пока он читал письмо Эвис, мимо него прошла некая дама.

Целый миг он тешился надеждой, что видит свою невесту, что она передумала. Однако это была не Эвис; незнакомка вообще принадлежала к совсем иному типажу. Она имела более высокий рост и более статную фигуру; вдобавок, совсем не по сезону – еще не кончилась осень – эта дама была облачена не то в меха, не то в тяжелый, теплый плащ.

Еще немного – и Джоселин поравнялся с нею, и уже мог коситься на ее профиль, четкий благодаря огням на рейде. Черты поражали, даже потрясали благородной правильностью; словно сама Юнона предстала перед Джоселином. Никогда не встречал он лиц, столь приближенных к классическим скульптурным изображениям. Дама, хоть и шла, как свойственно женщинам, то есть покачивая бедрами, но шаг ее был энергичен и легок, и в течение нескольких минут скорость ее движения почти не отличалась от тех же показателей Джоселина; в эти-то минуты Джоселин ее и рассматривал, и строил догадки. Впрочем, он почти обогнал ее, когда она вдруг повернула голову и произнесла:

– Вы – мистер Пирстон из Ист-Куорриз, не так ли?

Он ответил утвердительно; он успел заметить, что лицо у незнакомки красивое, властное, царственное – под стать горделивым интонациям. Никогда еще не видывал Джоселин подобных женщин; вдобавок, местный акцент, хоть и наличествовал, был не столь неоспорим, как у Эвис Каро.

– Не скажете ли, который сейчас час? – продолжала дама.

Джоселин чиркнул спичкой, взглянул на наручные часы. «Четверть восьмого», – сказал он, сам же за краткое мгновение, пока горела спичка, разглядел покраснение и припухлость век – будто его попутчица недавно плакала.

– Мистер Пирстон, заранее прошу прощения за просьбу, которая может показаться вам весьма странной. А именно: не одолжите ли вы мне денег на день-другой? Я совершила оплошность – оставила кошелек на туалетном столике.

И впрямь, странная просьба; однако в повадках и во всем облике молодой женщины было нечто, убеждавшее: она не мошенница. Джоселин запустил руку в карман, но вынимать медлил. Какую сумму имела в виду сия ожившая Юнона? Ее стать, ее манера держать себя мигом нашли в нем отклик, и он решил не мелочиться. Он уже чуял романтическое приключение. Он дал ей пять фунтов.

Королевский жест, однако, не удивил незнакомку; по крайней мере, она сохранила невозмутимость.

– Этого вполне достаточно, благодарю вас, – с достоинством произнесла она, когда Джоселин, опасаясь, что в темноте она не разглядит цифр на банкноте, назвал сумму вслух.

Пока он нагонял незнакомку, пока говорил с нею, успел подняться ветер. Джоселин лишь теперь заметил, что порывы переродились в неумолчный рев, а рев – в скрежетание. Перемена погоды свершилась с внезапностью, характерной для «острова», и в итоге принесла то, что и обещала – дождь. Капли, которые поначалу били путникам в левые щеки, будто пульки из детского пугача, скоро приобрели характер залпового огня, притом сразу со всех сторон. Одна такая острая струя умудрилась проникнуть Джоселину в рукав. «Юнона» обернулась, явно озадаченная этой атакой – выходя из дому, она ничего подобного не предвидела.

– Нужно где-то укрыться, – произнес Джоселин.

– Да, но где же?

С наветренной стороны тянулся длинный пустынный пляж, причем наносы гальки никак не могли служить защитой, будучи недостаточно высоки; из-за них доносился скрежет, словно собака грызла кость. Справа лежала бухта; огни судов светили теперь совсем тускло, а то и вовсе гасли. Позади остался каменистый «остров»; на его наличие слабо намекали только две-три искры освещенных окошек под хмурым небом. Впереди Джоселин и «Юнона» не видели ничего подходящего. Ближайшим объектом, который мог сойти за укрытие, был шаткий деревянный мост в миле от них. Еще большее расстояние отделяло путников от замка Генриха Восьмого.

Зато аккурат на взгорке, явно втащенная туда, чтобы быть вне досягаемости прибоя, лежала кверху днищем рыбачья лодка из тех, что «островитяне» зовут лерретами[10]. Идея пришла к молодым людям одновременно, и они бегом бросились к лодке, повинуясь импульсу. По всем признакам, леррет находился здесь уже давно; к облегчению Джоселина и его спутницы, выяснилось, что места под ним больше, и защиту он может предоставить куда лучшую, нежели казалось издали. Вероятно, под этим лерретом прятались от непогоды рыбаки; возможно, хранили под ним сети и прочее, ибо днище было хорошо просмолено. Нос леррета с подветренной стороны укреплялся подпорками; пробравшись под ним чуть ли не ползком, молодые люди обнаружили доски, вёсла, всякие деревяшки – и, ни больше ни меньше, невод, притом совершенно сухой. На него-то они и уселись, ведь стоять в полный рост было нельзя.

1. V

Подопечная

Дождь молотил с такой силой, что казалось, некий сеятель-великан целыми горстями мечет зерно в днище старого леретта. Тьма достигла максимальной густоты.

Путники сидели рядом, близко-близко друг к другу; меха молодой женщины словно бы дышали Джоселину на щеку. С тех самых пор, как он и незнакомка свернули с дороги, между ними не было сказано ни слова. Наконец, молодая женщина произнесла с наигранной беззаботностью:

– Ну что за невезенье!

Джоселин признал: да, и впрямь не повезло, а после еще пары реплик совершенно уверился: его попутчица плачет. Об ее тихих слезах свидетельствовали характерные судорожные, подавляемые вздохи.

– В вашем случае невезенья, пожалуй, больше, чем в моем, – сказал Джоселин, – о чем я весьма и весьма сожалею.

Молодая женщина ничего не ответила, и тогда он развил мысль: местность, мол, слишком дикая для леди, которая идет пешком, да еще и в одиночку, и выразил надежду, что вовсе не серьезная надобность вынудила его спутницу покинуть дом в столь неблагоприятное время.

Поначалу она как будто не была расположена к откровенности, и Джоселину оставалось только строить предположения – кто она, как ее зовут, откуда она знает его самого. А дождь, между тем, ни намека не давал на то, что утихнет в обозримом будущем. И вот Джоселин произнес: