Томас Гатри – Медный кувшин. Шиворот-навыворот (страница 30)

Это было сказано смело, но, как они оба чувствовали, мало соответствовало положению, и после долгих объятий они расстались. Едва успел он выйти на лестницу, как опять почувствовал себя схваченным и уносимым по воздуху с головокружительной быстротой, после чего каким-то манером очутился в кресле в своей собственной гостиной на Викентьевой площади.

– Ну, – сказал он, глядя на джинна, который стоял против него с невыносимо-снисходительной улыбкой, – я думаю, вы очень довольны собой в этом деле?

– Оно получило благоприятное окончание, – сказал Факраш. – Недаром сказано у поэта…

– Я сегодня не могу слушать отрывков из хрестоматии, – прервал Гораций. – Поговорим о деле. По-видимому, – продолжал он, делая большие усилия, чтобы овладеть собой, – вы составили план женить меня на царевне. Не можете ли вы рассказать мне все подробности?

– Нет сана, нет почестей, слишком высоких для твоих заслуг, – ответил джинн.

– Очень любезно с вашей стороны… но вам, может быть, не известно, что при нынешнем устройстве общества препятствия к такому браку будут неодолимы.

– Для меня, – сказал джинн, – существует мало неодолимых препятствий. Но высказывай свое мнение свободно.

– Я выскажу, – подтвердил Гораций. – Начать с того, что ни одна европейская принцесса царской крови ни на минуту не допустит подобной мысли. И если бы она это сделала, она лишилась бы своего сана, перестала бы быть принцессой, а меня, пожалуй, посадили бы в крепость за оскорбление величества или вроде того.

– Оставь боязнь, я не намерен сочетать тебя с царевной, рожденной от смертных. Невеста, которую я предлагаю тебе, – джиннья, несравненная Бидия-эль-Джемаль, дочь моего родственника Шаяля, властителя Синих джиннов.

– Ах вот как! – вяло сказал Гораций. – Чрезвычайно благодарен. Но каковы бы ни были прелести этой барышни…

– Ее нос, – воскликнул джинн с воодушевлением, – подобен лезвию отточенного меча, ее волосы напоминают самоцветные камни, а ее щеки румяны, как вино. Бедра пышны, а когда она взглянет сбоку, то посрамленными бывают дикие телки.

– Мой добрый, превосходный друг, – сказал Гораций, ничуть не тронутый этим перечислением красот, – разве женятся, чтобы оскорблять диких коров?

– Когда она ходит своей колеблющейся походкой, – продолжал Факраш, как будто бы его не прерывали, – ветка ивы зеленеет от зависти.

– Меня лично, – сказал Гораций, – не восхищает ходьба вперевалку, это дело вкуса. Случалось ли вам недавно видеть эту волшебницу?

– Мои очи не освежались ее необычайной красотой с тех пор, как я был заключен Сулейманом – будь он проклят! – в медный сосуд, тебе известный. Зачем ты об этом спрашиваешь?

– Просто мне пришло в голову, что после трех тысяч лет ваша очаровательная родственница не могла, говоря вежливо, избежать всесильного влияния времени. Я думаю, что она, знаете ли, уж немолода.

– О неразумный! – сказал джинн с полупрезрительным упреком. – Разве ты не знаешь, что мы не похожи на смертных и не подвергаемся разрушительному действию времени?

– Простите мне указание на вашу личность, – сказал Гораций, – но ваши волосы и борода уже могут назваться седыми.

– Не от старости, – сказал Факраш. – Это происходит от долгого заключения.

– Понимаю, – сказал Гораций. – Подобно Шильонскому узнику!.. Ладно, допустим, что названная дама еще цветет юностью, все же я вижу роковое препятствие к тому, чтобы стать ее женихом.

– Несомненно, – сказал джинн, – ты имеешь в виду Джарджариса, сына Реджмуса, сына Иблиса?

– Нет, – сказал Гораций, – потому что я даже и не помню, слыхал ли о нем. Однако это уже новое препятствие. Вот уж их два.

– Я, наверное, говорил тебе о нем как о моем смертном враге? Правда, это – могущественный и мстительный эфрит, который долго проследовал прекрасную Бидию своими гнусными угождениями. Однако счастливый случай может дать победу и над ним.

– Отсюда я вывожу, что каждый искатель руки Бидии окажется соперником любезного Джарджариса.

– Он далек от того, чтобы быть любезным человеком, – простодушно заметил джинн, – и это привело бы его в бешеную ревность, так что он, наверное, вызвал бы тебя на смертный бой.

– Тогда вопрос решен, – сказал Гораций. – Никто не может меня назвать трусом, но я отказываюсь от борьбы с эфритом ради женщины, которую никогда не видал. Почем я знаю, будет ли он честно сражаться?

– Вероятно, он вначале явился бы в образе львином, затем, если бы не мог одолеть тебя, обернулся бы змеем, а потом – буйволом или иным диким животным.

– И я должен был бы укротить весь зверинец? Нет, сударь, я не пошел бы далее льва!

– Я помог бы тебе совершать такие же превращения, – сказал джинн, – так что ты мог бы победить его. Я горю желанием испепелить моего врага.

– Гораздо вероятнее, что вам пришлось бы смести в кучку мою золу, – сказал Гораций, который был убежден, что джинн всегда осрамится, во что бы ни вмешался, – и если вы так жаждете уничтожить Джарджариса, то почему бы вам самому не вызвать его на поединок в тихом месте, в пустыне, и не покончить с ним? Это вам гораздо сподручнее, чем мне. – Он не терял надежды подзадорить Факраша и самому избавиться от него таким простым и легким способом, но все эти надежды, как обыкновенно, кончились разочарованием.

– Это было бы бесполезно, – сказал джинн, – так как от века суждено Джарджарису погибнуть только от руки смертного, и я убежден, что ты именно призван к этому, так как ты силен и смел, кроме того, предопределено, что Бидия выйдет замуж за сына людского племени.

– Тогда, – сказал Гораций, чувствуя, что этот способ защиты приходится оставить, – тогда одно препятствие отпадает. Но даже если Джарджарис должен отступить в мою пользу, я все же отказываюсь стать супругом джинньи, которую никогда не видал и которую не люблю.

– Ты слыхал о ее несравненной красоте, и поистине ухо может плениться прежде ока.

– Может быть, – ответил Гораций, – но из моих ушей не пленилось ни одно.

– Твои возражения неосновательны, – сказал Факраш, – и если у тебя нет более веских…

– Постойте, – сказал Вентимор, – я их имею. Вы твердите, будто стараетесь вознаградить ничтожную услугу, которую я вам оказал, хотя до сих пор, согласитесь, вы не достигли успеха. Но оставим прошлое, – продолжал он с внезапной сухостью в горле, – и прошу вас подумать о счастье, возможном в подобном браке; я боюсь, что вы не слушаете меня… – оборвал он, заметив, что глаза Факраша затягиваются пленкой, как у птиц.

– Продолжай, – сказал Факраш, на секунду открывая глаза, – я слушаю тебя.

– Мне кажется, – пролепетал Гораций бессвязно, – за время вашего пребывания в бутылке вы, наверное, забыли все, что знали о природе женщин. Да, вы забыли!

– Такое знание не забывается, – сказал джинн, вполне по-человечески возмутившись этим предположением. – Твои слова мне кажутся лишенными смысла. Истолкуй их, прошу тебя.

– Неужели, – объяснил Гораций, – вы допускаете, что ваша юная и прелестная родственница, – бессмертная и гордая, как свойственно дьяволам, – будет довольна вашим предложением отдать свою руку незначительному и неудачливому лондонскому архитектору? Она отвернет свой острый точеный нос при одной мысли о такой неравной партии!

– Отличное положение доставляется богатством, – заметил джинн.

– Но я не богат и уже отклонил все ваши богатства, – сказал Гораций. – И что еще важнее: я совершенно и безнадежно неизвестен. Если бы у вас было хоть немного сообразительности – чего, я думаю, у вас нет, – вы бы поняли бессмысленность предположения соединить блестящее эфирное сверхчеловеческое существо с обыденным профессиональным ничтожеством в утреннем сюртуке и высокой шляпе. Это поистине слишком смешно!

– То, что ты сейчас сказал, не лишено мудрости, – сказал Факраш, для которого эта точка зрения, очевидно, была нова. – Разве ты, в самом деле, так уж совершенно неизвестен?

– Неизвестен? – повторил Гораций. – Еще бы! Я – просто незначительная единица в населении колоссальнейшего из городов на земле, и даже скорее не единица, а нуль, а вы не понимаете, что человек, который был бы достоин вашей необыкновенной родственницы, должен быть знаменитостью. А таких здесь достаточно!

– Что ты разумеешь под знаменитостью? – спросил Факраш, попадая в ловушку скорее, чем Гораций мог надеяться.

– О, это – выдающаяся личность, чье имя у всех на устах, кого почитают и восхваляют все сограждане. Ну вот на такого человека никакая джиннья не может взглянуть свысока.

– Понимаю, – задумчиво сказал Факраш. – Да, я готов был совершить необдуманный поступок. Как ныне люди чествуют таких замечательных мужей?

– Их обыкновенно закармливают, – сказал Гораций. – Высший почет, которым герой может пользоваться в Лондоне, состоит в получении почетного гражданства, которое дается в исключительных случаях и за важные заслуги. Конечно, есть еще иного рода знаменитости, что вы увидите, если просмотрите газеты.

– Я не могу поверить, чтобы ты, столь благообразный и даровитый юноша, мог быть так неизвестен, как ты мне изобразил.

– Почтеннейший! Любой из цветков, распустившихся в пустыне вдали от взоров людских, или из перлов, сокрытых в недрах океана и столь чудесно описанных одним из наших поэтов, могли бы дать мне несколько очков вперед и побить меня в смысле знаменитости. Да вот предлагаю вам сделать опыт. Тут у нас, в Лондоне, более пяти миллионов жителей. Если вы, выйдя на улицу, спросите у пятисот первых встречных, знают ли они меня, то готов держать пари на… ну, положим, на новую шляпу… что не найдется и полдюжины хотя бы слышавших о моем существовании. Попробуйте-ка пойти и проверить сами!