Томас Гатри – Медный кувшин. Шиворот-навыворот (страница 27)

– Если все это ложь, то не может вам повредить. Отчего не презирать ложь, если она того заслуживает?

– Не все там неправда, – неохотно сознался джинн.

– Ну, ничего! Чтобы вы ни сделали, вы уже искупили свою вину.

– Теперь, когда Сулеймана уже нет, мне хочется отыскать моих сородичей, Зеленых джиннов, и кончить жизнь среди дружбы и почета. Как же это возможно, если они услышат, что имя мое ненавистно смертным?

– Никто и не подумает вас ненавидеть за дело, которому уже три тысячи лет. Слишком древний скандал!

– Ты говоришь без понимания. Говорю тебе, если б люди знали хоть половину моих проступков, – сказал Факраш тоном, не чуждым мрачного самодовольства, – то вопли их донеслись бы до вышних небес и презрение и ненависть стали бы моим уделом.

– Ах, вряд ли тут все так плохо, – сказал Гораций, который был убежден, что «прошлое» джинна состоит главным образом из маленьких грешков. Во всяком случае, я уверен, что профессор охотно согласится помолчать, и, так как вы, наверное, уже отобрали крышку…

– Нет, печать все еще у него, и для меня нет заботы, где бы она сейчас ни пребывала, ибо единственный человек, разгадавший ее, стал безгласным животным.

– Не совсем так, – сказал Гораций, – у него есть несколько друзей, которые могут расшифровать эту надпись так же легко, как и он.

– Правда ли это? – сказал: джинн с видимой тревогой.

– Безусловно, – сказал Гораций. – За последнюю четверть века археология сделала большие успехи. Наши ученые умеют теперь читать по вавилонским кирпичам и халдейским таблицам так же легко, как рекламы на железных вывесках. Вы, может быть, полагаете, что сделали ловкую штуку, превративши профессора в животное, а скоро увидите, что впали в новую ошибку.

– Как так? – спросил Факраш.

– Да, – сказал Гораций, видя свое преимущество и целенаправленно им пользуясь, – в вашей безграничной мудрости вы, обратив его в мула, лишили его возможности владеть собственностью. Все его вещи пойдут в распродажу, и ваша печать, подобно многим другим его древностям и редкостям, будет куплена Британским музеем, где ее рассмотрят и опишут все европейские ориенталисты. Обдумали вы все это?

– О юноша необычайной проницательности, – сказал джинн. – Поистине я упустил из вида эти обстоятельства, и ты вовремя открыл мне глаза. Я предстану перед этим человеком-мулом и закляну его открыть мне, где находится печать, чтоб я мог взять ее.

– Он не может этого исполнить, пока остается мулом.

– Я одарю его речью для этой цели.

– Позвольте мне доложить вам, – сказал Гораций, – что он теперь сильно не в духе. Это вполне естественно, и вы ничего не добьетесь от него, пока не вернете ему человеческий образ. Если вы это сделаете, он согласится на все.

– Верну или нет – это зависит не от меня, а от его дочери, на который ты обещал жениться. Прежде всего я должен поговорить с ней.

– Если мне можно присутствовать при вашем свидании и вы никаких глупостей себе не позволите, то я ничего не имею против этого, – сказал Гораций. – Я верю, что вы, увидев ее и услышав ее мольбу за бедного отца, не в состоянии будете отказать ей. Но вы должны мне дать слово, что будете себя вести хорошо.

– Я обещаю тебе это, – ответил джинн, – и желаю видеть ее только ради тебя.

– Отлично, – согласился Гораций, – но я не могу привести вас в этой чалме, она испугается. Нельзя ли вам одеться хоть раз в обыкновенное английское платье, чтоб не привлекать всеобщего внимания.

– Доволен ли ты этим? – спросил джинн, когда его зеленая чалма и широкая одежда внезапно сменились обыкновенным цилиндром, фраком и брюками – признаками современной цивилизации.

Он стал неприятно похож на тех стариков, которых выпускают на арену цирка, чтобы над ними проказничали клоуны, но в эту минуту Горацию было не до критики.

– Так лучше, – сказал он поощрительно, – много лучше. Теперь, – прибавил он, направляясь в прихожую, где надел шляпу и пальто, – теперь выйдем, найдем извозчика и через двадцать минут будем в Кенсингтоне.

– Мы будем там через двадцать секунд, – сказал джинн, схватив его за руку выше локтя. Гораций вдруг почувствовал, что летит, и, разинув рот от удивления и необходимости отдышаться, увидел перед собой подъезд Фютвоя.

– Я должен заметить, – сказал он, как только пришел в себя, – что если нас видели, то мы произвели сенсацию. Жители Лондона не привыкли видеть людей, носящихся над трубами, как вороны.

– Не беспокойся об этом, – сказал Факраш, – ни один человек не в состоянии уследить за нашим полетом.

– Я надеюсь на это, – сказал Гораций, – иначе моя репутация погибнет окончательно. Я думаю, – прибавил он, – лучше я войду один и сначала предупрежу их, если вы согласны здесь подождать. Я подойду к окошку и взмахну платком, когда они будут готовы. Да, пожалуйста, войдите в двери, как обыкновенный человек, и спросите горничную, можно ли меня видеть.

– Я буду помнить, – ответил джинн, проваливаясь сквозь мостовую или, может быть, это так только показалось.

Гораций позвонил, ему отворили и попросили в гостиную, куда тотчас вышла к нему Сильвия. Она была миловидна, как всегда, несмотря на бледность от бессонницы и тревоги.

– Как вы добры, что пришли навестить, – сказала она, подавляя слезы. – С папой все то же. Ночь он провел довольно спокойно и даже скушал морковку вместо завтрака; но я боюсь, что он сейчас вспомнил, что сегодня вечером ему предстояло читать о «Восточном оккультизме» в Азиатском обществе и что это его тревожит. О, Гораций, – воскликнула она неожиданно, – как все это ужасно! Как можно это перенести?

– Не падай духом, дорогая! – сказал Гораций. – Недолго уже осталось терпеть.

– Все это очень хорошо, Гораций, но если тотчас же не будут приняты меры, то окажется уже поздно. Нельзя долее держать мула в кабинете без того, чтоб не возбудить подозрений прислуги, а куда же нам деть бедного милого папочку? Страшно подумать о том, чтоб отослать его в приют для увечных лошадей… А все-таки, что же с ним делать? Зачем вы пришли, если не можете помочь?

– Я не пришел бы, если бы не принес доброй вести. Помните, что я вам рассказывал про джинна?

– Помню, – ответила Сильвия. – Как же я могла забыть! Неужели он на самом деле вернулся, Гораций?

– Да. Я, кажется, привел его к сознанию, что он сделал глупую ошибку, заколдовав вашего несчастного отца, и он согласен ее исправить на известных условиях. Он здесь недалеко и явится, как только я подам ему сигнал. Но он желает сначала поговорить с вами.

– Со мной? О нет, Гораций! – воскликнула Сильвия, отступая. – Лучше не надо. Я не люблю существ, вышедших из медных бутылок. Я не знаю, что говорить, и это меня очень смущает.

– Будьте храброй, дорогая! – сказал Гораций. – Помните, что от вас зависит, будет ли профессору оказана помощь или нет. Факраша пугаться нечего. Я его заставил надеть обыкновенное платье, и в нем он, право, не так плох. Он очень милый, кроткий старый простофиля и сделает все, что угодно, только бы гладить его по шерсти. Вы повидаетесь с ним ради вашего отца, не правда ли?

– Если это необходимо, – сказала Сильвия, вздрагивая, – я буду с ним как можно любезнее.

Гораций подошел к окну и сделал условленный знак, хотя никого не было видно. Однако сигнал был замечен, так как тотчас же раздался сильный удар по входной двери и несколько минут спустя горничная Джесси доложила: «Г-н Фатрашер Лармаш желает видеть г-на Вентимора». Джинн вошел важной походкой в высокой шляпе на голове.

– Вы, вероятно, не знаете, сударь, – сказал Гораций, – что здесь в обычае снимать шляпу в присутствии дамы.

Джинн снял шляпу обеими руками и продолжал стоять молча.

– Позвольте мне представить вас девице Сильвии Фютвой, – продолжал Вентимор, – барышне, о которой вы уже слышали.

В странных, вкось поставленных глазах Факраша мелькнул мгновенный странный блеск. Он ничем не реагировал на рекомендацию Горация.

– Девица не без миловидности, – заметил он Горацию, – но бывают много красивее.

– Я не прошу вас о критике и о сравнениях, – резко сказал Вентимор. – На мой взгляд, нет никого в мире, кто мог бы равняться с девицей Фютвой, и потрудитесь это запомнить. Она очень огорчена (как всякая любящая дочь) вашей жестокой и бессмысленной шуткой над ее отцом и просит вас загладить ее сейчас же. Не так ли, Сильвия?

– Да, разумеется, – сказала Сильвия почти шепотом, – если это вас не слишком затруднит.

– Я обдумал твои слова, – сказал Факраш Горацию, все еще игнорируя Сильвию, – и убедился, что ты прав. Если бы содержание надписи стало известно всем людям, они не подняли бы крика из-за дела, которое их не касается. Поэтому мне все равно, в чьи руки попадет печать. Не согласен ли ты со мной?

– Разумеется, согласен, – сказал Гораций. – И отсюда, естественно, следует…

– Естественно следует, как ты говоришь, – сказал джинн с притворным равнодушием, – что мне не будет пользы от получения печати и поэтому мне незачем возвращать отцу этой барышни его прежний вид. По мне, пусть остается мулом навеки, разве только ты согласишься подчиниться моим условиям.

– Условия? – воскликнул Гораций, не ожидавший такого оборота. – Чего вы хотите от меня? Объясните. Я согласен сделать, что возможно!

– Я требую, чтоб ты отказался от руки этой девицы.

– Это безумие, – сказал Гораций, – и вам это известно. Я никогда от нее не откажусь, пока она сама мне не откажет.