Томас Гатри – Медный кувшин. Шиворот-навыворот (страница 26)

Профессор при этих словах опустил уши и покачал головой с горестной недоверчивостью, которая сделала его еще больше похожим на осла из пантомимы.

– Мне кажется, я его теперь великолепно понимаю, – сказал Гораций, – и ручаюсь за то, что в нем нет настоящей злобы. Я вам даю честное слово, что если вы будете спокойны и предоставите все мне, то скоро выйдете из этого нелепого положения. Если бы вы могли заставить себя, в знак того, что не подозреваете меня в дурных чувствах, подать мне свою… свою переднюю ногу на прощанье, то я…

Но профессор повернулся задом так неожиданно, что Гораций счел за лучшее уйти и больше не настаивать.

– Я боюсь, – сказал он г-же Фютвой, когда они присоединились к Сильвии в гостиной, – я боюсь, что ваш супруг чувствует некоторое неудовольствие против меня из-за этого несчастного дела.

– Не знаю, чего другого вы могли бы ожидать, – ответила она не без язвительности. – Он не может не чувствовать, как и мы все после вашего разговора, что если бы не вы, то ничего этого не было бы!

– Если вы этим хотите сказать, что все произошло из-за того, что я пошел на аукцион, – сказал Гораций, – то вы могли бы припомнить, что я пошел туда только по просьбе профессора. Вы знаете это, Сильвия.

– Да, Гораций, – сказала Сильвия, – но папа никогда не просил вас покупать отвратительный медный кувшин с мерзким джинном внутри. Да и всякий, у кого есть здравый смысл, держал бы его закупоренным!

– Что? И вы против меня, Сильвия?! – воскликнул Гораций, задетый за живое.

– О нет, Гораций, никогда! Я не хотела сказать того, что сказала. Только ведь это такое облегчение: свалить вину на кого-нибудь! Я знаю, я знаю, что вы чувствуете почти то же, что мы. Но до тех пор, пока бедный папочка будет такой, как сейчас, мы останемся чужими друг другу. Вы должны это понять, Гораций.

– Да, я понимаю это, – сказал он, – но поверьте мне, Сильвия, он не останется таким. Клянусь вам, что не останется! Через день или два, не больше, вы увидите его опять таким, как прежде. И тогда… о, милая, милая, ведь вы никому не дадите разлучить нас? Обещайте мне это!

Он бы обнял ее, но она отступила.

– Когда папа станет опять самим собою, – сказала она, – то я что-то сумею ответить. А теперь ничего не могу обещать, Гораций.

Гораций понял, что никакая мольба не поможет получить определенный ответ, поэтому он ушел с сознанием, что изменить это положение необходимо, а до тех пор придется потерпеть.

Он кое-как пообедал у себя дома, ему не хотелось идти в клуб из боязни, что вдруг джинн вернется во время его отлучки.

– Если он захочет меня видеть, то не постесняется явиться ко мне и в клуб, – размышлял он. – Ведь он столько понимает в приличиях, сколько свинья в апельсинах. Мне вовсе не желательно, чтобы он вдруг вскочил в курительную из-под пола. Не понравилось бы это и клубным старшинам.

Он долго еще сидел в надежде, что появится Факраш, но джинн не давал о себе вестей, и Гораций начал тревожиться. «Хорошо бы, если бы можно было призвать его звонком, – думал он. – Если бы это зависело от какого-нибудь кольца или лампы, я бы потер то или другое, но бесполезно тереть эту бутыль, да он ей и не подвластен. По всей вероятности, он чувствует, что не особенно-то отличился и считает благоразумным держаться пока подальше. Но если он воображает, что таким образом выигрывает, то увидит, что ошибся».

Его сводила с ума мысль, что несчастный профессор продолжает страдать час за часом в столь несвойственном ему образе мула, с нетерпением ожидая избавления, которое все не приходит. Если так будет продолжаться еще, он даже может умереть с голоду, если семья не догадается достать ему овса и не убедит его поесть.

И сколько времени удастся им скрывать сущность его несчастья? Сколько пройдет времени, пока Кенсингтон и весь цивилизованный мир не узнают, что один из выдающихся европейских ориенталистов без устали топчется на четырех ногах у себя в кабинете?

Мучимый этими представлениями, Вентимор пролежал без сна далеко за полночь, а потом впал в тревожный сон, полный видений, не более нелепых и фантастических, чем действительность, подавшая к ним повод.

Глава 13

Выбор зол

Даже утренний холодный душ не привел Вентимора в его обычное хорошее настроение. Отослав завтрак нетронутым, он стоял у окна и мрачно глядел на сырую зеленую траву парка, на синевшее вдали аббатство, на башню Виктории и на огромные газовые фонари, тускло маячившие в мглистом тумане.

Он почувствовал глубокое отвращение к своей конторе, куда так недавно шел со светлыми надеждами и воодушевлением. Там для него не оставалось работы. Вид рабочего стола был ему невыносим своей немой насмешкой.

Не мог он также с достоинством показаться в Коттсморе, пока положение не изменилось, и так должно было продолжаться до свидания с Факрашем.

Когда вернется джинн или – о, страшное сомнение! – он никогда не возвратится?

– Факраш! – Он громко застонал. – Не может быть, чтобы ты покинул меня в таком дьявольском положении!

– К твоим услугам! – произнес знакомый голос позади него. Он обернулся и увидел своего джинна на ковре перед камином; при осуществлении его заветного желания все его негодование вспыхнуло опять.

– Ах вот вы где! – сказал он с досадой. – Где вы пропадали так долго?

– Не на земле, – был краткий ответ, – а в заоблачных мирах, чтобы найти средство, как увеличить твое благополучие.

– Если вы там имели такой же блистательный успех, как здесь, – резко возразил Гораций, – то я вас покорно благодарю.

– Я более чем удовлетворен, – отвечал джинн, который, подобно другим достопочтенным особам, был недоступен для иронии, – твоими заверениями в признательности.

– Я вовсе не признателен, – сказал Гораций, пылая гневом. – Я чертовски расстроен!

– Почему ты так встревожен? Чем ты еще недоволен?

– За коим чертом превратили вы заслуженного и безобидного ученого в бессловесного мула? – разразился Гораций. – Не для насмешки ли?..

– Это было очень легко, – сказал джинн, благодушно пропуская сквозь пальцы жидкие пряди своей бороды. – Я не раз совершал такие превращения.

– Тогда стыдитесь, вот и все! Теперь вопрос в том: как вы ему вернете прежний вид?

– Я далек от того, чтобы изменить сделанное, – был назидательный ответ.

– Что! – воскликнул Гораций, не веря своим ушам. – Вы, надеюсь, но намерены оставить несчастного профессора в таком виде навсегда?

– Никто не может отвратить предназначенного судьбою.

– Очень может быть. Но никем не предназначено, чтобы ученый человек вдруг был унижен до скотского образа на весь остаток своей жизни. Судьба не так глупа.

– Не презирай мулов, эти животные – полезные и ценные в хозяйстве.

– Но – будьте вы прокляты! – разве у вас нет воображения! Неужели вы не можете представить себе, каково человеку обширной образованности и громкой известности, внезапно попавшему в такое унизительное положение?

– Да падет вина на его же голову, – холодно сказал Факраш. – Он сам навлек на себя эту участь.

– Что же, вы полагаете, что этим фокусом принесли мне пользу? Будет ли он теперь более расположен в пользу моей женитьбы на его дочери?

– У меня нет того намерения, чтоб ты взял себе в жены его дочь.

– Одобряете ли вы или нет, а я намерен на ней жениться.

– Наверно, она не пойдет за тебя, пока отец ее будет оставаться мулом.

– В этом я согласен с вами. Значит, вы так понимаете ваше содействие мне?

– Я не принял в расчет твоих интересов в данном случае.

– Будете ли вы добры принять их во внимание теперь? Ведь я дал слово, что он вернется к своему прежнему виду. На карте не только мое счастье, но и моя честь.

– Осуществление невозможного не связано с потерей чести. А это дело не может быть уничтожено.

– Не может быть уничтожено? – повторил Гораций, чувствуя, как сердце его сжалось в холодных тисках. – Почему?

– Потому что, – сказал джинн угрюмо, – я забыл способ.

– Вздор! – возразил Гораций. – Я не верю этому. – Он решил прибегнуть к лести. – Вы такой способный старый джинн, вы можете сделать все что угодно, если только пожелаете. Взгляните, как вы опять вернули прежний вид этому дому. Чудесно!

– Это был пустяк, – сказал Факраш, хотя он, видимо, был доволен такой оценкой своего таланта, – а это – совсем иное дело.

– Но это детская игра для вас, – подстрекал Гораций. – Ладно! Вы это сделаете, когда захотите.

– Может быть, оно так, как ты говоришь, но я не захочу.

– Тогда, я думаю, – сказал Гораций, – принимая во внимание, что вы считаете себя обязанным мне благодарностью, я имею право узнать истинную причину вашего отказа.

– Твое требование справедливо, – отвечал джин после паузы, – и я должен его удовлетворить.

– Правильно! – воскликнул Гораций. – Я знал, что вы поймете это, как только дело будет представлено вам в надлежащем свете. Теперь не теряйте времени, верните же несчастному образ человека, согласно вашему обещанию.

– Не так, – сказал джинн. – Я обещал тебе открыть причину моего отказа, и ты ее узнаешь. Ведай же, о сын мой, что этот дерзкий человек, благодаря какому-то нечистому колдовству, угадал сокровенный смысл надписей на печати сосуда, в котором я был заключен, и намерен был истолковать их всему миру.

– Разве это не безразлично для вас?

– Совсем нет, так как надпись содержала лживый пересказ моих деяний…