Томас Гатри – Медный кувшин. Шиворот-навыворот (страница 18)

– Какой необыкновенный шум! – сказала г-жа Фютвой. – Неужели они хотят выдать это за музыку?

– Конечно, хотят, – сказал Гораций. – В сущности, это гораздо гармоничнее, чем кажется… нужно привыкнуть к… э-э… к мелодии. Когда вы привыкнете, то вам она покажется баюкающей.

– Да, могу сказать! – произнесла бедная женщина. – А что, они также от кондитера?

– Нет, – сказал Гораций, великолепно усвоив искренний тон, – не от него. Они… из лагеря арабов в Эрльс-Корте… участвуют во всяких празднествах, знаете. Но здесь они играют бесплатно; они… они желают приобрести известность, видите ли. Они – хорошая и почтенная компания.

– Дорогой Гораций, – заметила г-жа Фютвой, – если они хотят получать приглашения на празднества и тому подобное, они должны бы выучить хоть какую-нибудь пьесу.

– Я понимаю, Гораций! – прошептала Сильвия. – Это очень дурно с вашей стороны взять на себя столько труда и издержек, потому что, конечно, это вам стоило уйму денег только для того, чтобы сделать нам удовольствие, но что бы ни говорил папочка, я люблю вас за это еще больше!

И ее рука ласково скользнула в его руку, а он почувствовал, что может простить Факрашу все, даже… даже оркестр.

Но было что-то неприятно-спектральное в неясных фигурах музыкантов, которые вырисовывались в комичных мешкообразных и выпуклых очертаниях при тусклом и расплывчатом освещении. У некоторых из них были на голове громадные и курьезные белые уборы, придававшие им вид больших пальцев в хирургических повязках; и все они продолжали пиликать, скрипеть и кричать по-кошачьи с печальным однообразием, которое, как Гораций чувствовал, должно было расстраивать нервы гостей, ибо оно расстраивало и его собственные.

Не зная, как от них избавиться, он сделал рукою жест в воздух, желая показать, что, хотя их страдания и доставляют всей компании сильнейшее удовольствие, все же их не хотят удерживать более и артисты могут удалиться.

Быть может, нет другого искусства, столь доступного ложным толкованиям, как пантомима. Усилия Вентимора в этом направлении были ложно поняты, и музыка сделалась еще более дикой, громкой, настойчивой и до ужаса нестройной… А затем случилось самое худшее.

А именно: драпировки раздвинулись, и, приветствуемая резкими взвизгиваниями музыкантов, в залу вплыла женская фигура, которая начала плясать с ленивой и гибкой грацией.

Ее красота, хотя и резко восточного типа, была несомненна даже при тусклом свете, падавшем на нее; прозрачная одежда обнаруживала безукоризненные формы; в темные косы были вплетены монеты; у нее были продолговатые блестящие глаза, смуглое набеленное лицо и застывшая на ярких губах улыбка восточной плясуньи всех времен.

Она скользила по полу своими звенящими ногами, свиваясь и изгибаясь, как красивая змея, между тем как музыканты доходили до крайнего исступления.

Вентимор сидел и беспомощно смотрел на происходившее; он чувствовал, что в нем возрождается злоба на джинна. Это было уже слишком! В его лета пора быть умнее!

Нельзя сказать, чтобы в самой пляске было что-нибудь предосудительное; но все же развлечение такого рода совсем не подходило к данным обстоятельствам. Теперь Гораций жалел, что не сообщил Факрашу, кто были гости, которых он ожидал; тогда, может быть, даже джинн выказал бы более такта в своих распоряжениях.

– Эта девушка также из Эрльс-Корта? – осведомилась г-жа Фютвой, уже совершенно пробудившись.

– О нет! – сказал Гораций. – Я пригласил ее из «Бюро развлечений» Гаррода. Мне там говорили, что она хороша и своеобразна, знаете. Но вполне прилична, она… она это делает только для того, чтобы помогать больной тетке.

Все эти объяснения, как он сам чувствовал, давая их, были не только напрасны, но и совершенно неубедительны; только он дошел до такого состояния, когда человек с ужасом открывает в себе неведомый ему самому запас лживости.

– Мне кажется, что есть другие способы помогать больным теткам, – заметила г-жа Фютвой. – Как зовут эту барышню?

– Тинклер, – сказал Гораций экспромтом. – Г-жа Клементина Тинклер.

– Она, конечно, иностранка?

– Я должен был сказать «мадемуазель». И Тинкла… с «а» на конце. Я думаю, ее мать была из Аравии… но наверное не знаю, – объяснял Гораций, чувствуя, что Сильвия отняла свою руку и смотрит на него с тайным беспокойством.

«Необходимо положить этому конец», – думал он.

– Кажется, вам начинает это надоедать, дорогая, – сказал он громко, – мне – точно так же. Я скажу им, чтобы они уходили. – Он встал и вытянул руку в знак того, что танец должен прекратиться.

Он прекратился сразу, но, к его невыразимому ужасу, танцовщица, звеня монетами, перебежала через залу с поразительным проворством и упала к его ногам в виде кучи газа, причем схватила его за руку обеими руками, покрывая ее поцелуями и бормоча слова на каком-то неизвестном ему языке.

– Что же это, обычное завершение представлений мисс Тинкла? – спросила г-жа Фютвой, пылая вполне естественным негодованием.

– Право, не знаю, – сказал несчастный Гораций, – я не могу разобрать, что она говорит.

– Если я понимаю ее правильно, – сказал профессор, – она называет вас «светом своих очей» и «жизнедавцем ее сердца».

– О, – сказал Гораций, – она положительно ошибается, знаете! Это… это только проявление артистического темперамента… они, собственно, ничего под этим не подразумевают. Моя… уважаемая барышня, – прибавил он, – вы танцевали очаровательно и все мы вам очень обязаны, уверяю вас, но мы больше не хотим вас задерживать. Профессор, – прибавил он, видя, что она и не думает вставать, – не будете ли вы так любезны объяснить им по-арабски, что я был бы им очень обязан, если бы они сейчас же ушли?

Профессор сказал несколько слов, которые произвели желанный эффект. Девушка слегка вскрикнула и умчалась под арку, а музыканты, схватив свои инструменты, потрусили за ней.

– Мне так жаль, – сказал Гораций, для которого весь вечер прошел исключительно в извинениях, – не такого рода спектакля можно было ожидать от такой фирмы, как «Уайтлей».

– Совершенно верно, – согласился профессор, – но я понял из ваших слов, что мисс Тинкла была вам рекомендована фирмой Гаррода?

– Очень может быть, – сказал Гораций, – но это не меняет дела. Нельзя было ожидать этого от них.

– Вероятно, они не знают, как бесстыдно ведет себя эта молодая особа, – сказала г-жа Фютвой. – И я думаю, что нужно бы сообщить им об этом.

– Я, конечно, буду жаловаться, – сказал Гораций, – и не пожалею красок.

– Больше веса имел бы протест, заявленный женщиной, – сказала г-жа Фютвой, – и так как я находилась тут же, то сочту себя обязанной…

– Нет, я бы не хотел… – сказал Гораций. – Нет, вам не следует этого делать. Потому что теперь я припоминаю, что она не от Гаррода и не от «Уайтлей».

– В таком случае, не будете ли вы так добры сообщить нам, откуда же она?

– Я сообщил бы, если бы знал, – сказал Гораций, – но я не знаю.

– Как? – воскликнул профессор резко. – Не хотите ли вы этим сказать, что вы не можете объяснить, откуда эта танцовщица, которая, в присутствии моей дочери, целует вам руки и обращается к вам с нежными эпитетами.

– Восточные метафоры! – сказал Гораций. – Она немножко пересолила. Разумеется, если бы я мог предвидеть, что она устроит такую сцену… Сильвия, – вдруг прервал он себя, – а вы не сомневаетесь во мне?

– Нет, Гораций, – сказала Сильвия просто, – я уверена, что у вас есть какое-нибудь объяснение… только мне кажется, что лучше было бы его дать.

– Если бы я рассказал вам правду, – медленно произнес Гораций, – никто бы из вас не поверил мне.

– Значит, вы признаете, что до сих пор вы не говорили правды? – вставил профессор.

– Не такую чистую, как я бы хотел, – сознался Гораций.

– Я это подозревал. В таком случае, если вы не можете быть совершенно чистосердечны, вы едва ли удивитесь нашей просьбе считать вашу помолвку нарушенной.

– Нарушенной! – повторил Гораций. – Сильвия, вы не покинете меня! Вы же знаете, что я не могу сделать ничего, недостойного вас!

– Я уверена, что вы не можете сделать ничего, что заставило бы меня любить вас хоть капельку меньше. Почему же вам не быть вполне откровенным с нами?

– Потому что, голубушка, – сказал Гораций, – я попал в такие тиски, что откровенностью еще больше испортил бы дело.

– В таком случае, – сказал профессор, – так как теперь уже, кстати, и поздно, вы разрешите одному из вашей многочисленной свиты сходить за экипажем?

Гораций хлопнул в ладоши, но ответа на призыв не последовало и в передней не оказалось ни одного раба.

– Боюсь, что все слуги ушли, – объяснил он и хотел прибавить, что по уговору они имели право уйти в одиннадцать часов, но тут он встретился взглядом с профессором и воздержался. – Если вам угодно подождать здесь, я схожу за извозчиком, – прибавил он.

– Вам нет надобности беспокоиться, – сказал профессор. – Жена и дочь уже оделись, и мы пройдем пешком, пока найдем экипаж. Итак, г-н Вентимор, мы пожелаем вам спокойной ночи… прощайте. Потому что после того, что случилось, я думаю, у вас хватит такта прекратить ваши посещения и не делать попыток видеться с Сильвией.

– Я вам даю честное слово. – протестовал Гораций, – что не сделал ничего такого, за что стоило бы отказать мне от дома.

– Никак не могу согласиться с вами. Я всегда не вполне одобрял эту помолвку, потому что, как я и высказал вам в свое время, я подозревал вас в легкомысленном отношении к деньгам. Даже принимая ваше приглашение на сегодняшний вечер, я предостерегал вас, как вы можете припомнить, чтобы вы не сочли это предлогом для безумных расходов. Прихожу сюда и нахожу вас в квартире, обставленной и отделанной вами (как вы нам сообщили) таким образом, что это можно было бы назвать мотовством даже со стороны миллионера. Вы держите такую свиту, которой, оставляя в стороне ее национальность и плохую дисциплину, мог бы позавидовать принц. Вы устроили банкет из… гм… деликатесов, который должен был стоить вам бесконечных хлопот и громадных расходов. И это после того, как я поставил вам непременным условием, чтобы обед был просто семейный! Не довольствуясь этим, вы заказываете для нашего развлечения арабскую музыку и танцы… крайне предосудительного свойства. Я был бы недостоин называться отцом, сударь, если бы я согласился вверить счастье моей единственной дочери молодому человеку, у которого так мало здравого смысла и самообладания. Она поймет причины и будет повиноваться моим желаниям.