Томас Гатри – Медный кувшин. Шиворот-навыворот (страница 20)

Оставшись один, Гораций начал шагать взад и вперед по своим опустевшим залам в состоянии закипающего бешенства при мысли о том, как он страстно мечтал о своем маленьком праздничном обеде, как все могло выйти интимно и очаровательно, и какой чудовищный и бесконечный кошмар пришлось пережить в действительности. В конце концов он очутился в фантастическом, невозможном жилище, всеми оставленный, а его шансы оправдаться перед Сильвией висели на волоске, со всех сторон ему грозили непредвиденные затруднения и осложнения.

И всем этим он был обязан Факрашу! Да, этот неисправимо-благородный джинн, со своими устаревшими понятиями и высокопарными речами, скорее сумел погубить его, чем злейший враг! Ах, если бы он мог очутиться с ним лицом к лицу еще раз, ну, хотя бы только на пять минут, его бы уж не удержала ложная деликатность, он бы высказал ему откровенно и ясно, какой он взбалмошный, навязчивый старый дурак.

Но Факраш улетел навсегда, нет никаких средств призвать его назад… Да, ничего нельзя сделать теперь, только идти в постель и уснуть… если удастся!

Бесясь от сознания полной беспомощности, Вентимор подошел к арке, которая вела в его спальню, и со злостью отдернул занавеску. И как раз под аркой, со скрещенными на груди руками и с глупой улыбкой доброжелательства, которую Вентимор уже начинал знать и бояться, стояла прямо перед ним фигура джинна Факраша-эль-Аамаша!

Глава 10

В гостях хорошо, а дома лучше!

– Да будешь ты долговечен! – сказал Факраш в виде приветствия, выступая из-под арки.

– Вы очень добры, – сказал Гораций, его гнев почти испарился от чувства облегчения, когда он увидел вернувшегося джинна. – Но я не думаю, чтобы возможно было долго прожить при таких условиях.

– Доволен ли ты жилищем, которое я воздвиг для тебя? – спросил джинн, осматривая величественную залу с заметным одобрением.

Было бы более чем грубо сказать ему, как далек был Гораций от удовольствия, поэтому он мог только промямлить, что никогда в жизни подобной квартиры не имел.

– Это много ниже твоих заслуг, – заметил Факраш любезно. – Удивились ли твои друзья твоему угощению?

– Да, удивились, – сказал Гораций.

– Верный способ сохранить друзей – это щедро потчевать их, – заметил джинн.

Тут уже у Горация не хватило терпения.

– Вы имели любезность так попотчевать моих друзей, – сказал он, – что они больше никогда сюда не вернутся.

– Как так? Разве не было яств отборных и жирных? Разве не было вино сладко, а шербет подобен благовонному снегу?

– О, все было… э… э… как нельзя вкуснее, – сказал Гораций. – Не могло быть лучше.

– Однако ты говоришь, что твои друзья больше сюда не вернутся. По какой причине?

– Вот видите ли, – объяснил Гораций неохотно, – можно угостить людей через край… Я хочу сказать, что не всякий способен оценить арабскую кухню. Но они могли бы примириться с этим. Главная беда была в плясунье.

– Я приказал, чтобы гурия, прелестнее, чем полный месяц, и легкая, как молодая газель, явилась для утехи твоих гостей!

– Являлась, – сказал Гораций мрачно.

– Ознакомь меня с тем, что произошло… потому что я ясно замечаю, что было нечто, несогласованное с твоими желаниями.

– Да! – сказал Гораций. – Будь это холостяцкая пирушка, никакой беды бы не вышло от этой гурии, но в данном случае двое из гостей были дамы, и они, что вполне естественно, все это истолковали ложно.

– Поистине, – воскликнул джинн, – твои слова совершенно непонятны для меня.

– Не знаю, каковы обычаи в Аравии, – сказал Гораций, – но у нас совершенно не принято, чтобы человек приглашал гурию танцевать после обеда для увеселения барышни, на которой он предполагает жениться. Трудно поверить, чтобы подобный род внимания к ней нашел себе должную оценку.

– Значит, среди твоих гостей была девица, которую ты хочешь взять в жены?

– Да, – сказал Гораций, – а двое других были ее отец и мать. Таким образом, вы можете себе представить, что для меня было не совсем приятно, когда ваша газель бросилась к моим ногам, обняла мои колени и заявила, что я – свет ее очей?! Понятно, это не имело никакого особенного значения, это, вероятно, самое обыкновенное поведение для газели, и я ее нисколько не порицаю. Но при данных обстоятельствах я очутился в неловком положении.

– Мне казалось, – сказал Факраш, – будто ты уверял меня, что не обручен ни с какой девицей.

– Я, кажется, только сказал, что вам нет нужды трудиться кого-нибудь за меня сватать, – возразил Гораций. – Конечно, я был помолвлен… хотя после этого вечера все расстроилось… разве только… Ах, я вспомнил! Не знаете ли вы, была ли действительно какая-нибудь надпись на пробке вашей бутылки и что там было написано?

– Ничего не знаю ни о какой надписи, – сказал джинн. – Принеси мне печать, чтобы я мог ее видеть.

– У меня ее нет в настоящую минуту, – сказал Гораций. – Я ее отдал на время своему другу, отцу этой барышни, о которой я вам говорил. Понимаете ли, г-н Факраш, вы привели меня в… я хочу сказать, что я очутился в таком безвыходном положении, что счел себя обязанным чистосердечно во всем признаться ему, но он не поверил. Тогда мне пришло в голову, что там может оказаться какая-нибудь надпись, объясняющая, кто вы и почему Сулейман посадил вас в бутыль. В таком случае профессору прошлось бы допустить, что мой рассказ не сплошная выдумка.

– Поистине я дивлюсь тебе и скудости твоей проницательности, – заметил джинн, – потому что если бы действительно и была надпись на печати, то невозможно, чтобы кто-нибудь из твоего племени сумел разобрать ее.

– Извините, пожалуйста, – сказал Гораций. – Профессор Фютвой – ученый ориенталист, он может разобрать всякую надпись, сколько бы тысячелетий назад она ни была сделана. Если там есть что-нибудь, он разберет. Вопрос только в том, есть ли там что-нибудь.

Воздействие этой речи на Факраша было в такой же степени неожиданно, как и необъяснимо: черты лица джинна, обычно мягкие, стали подергиваться, пока не сделались страшными, и внезапно с яростным воем он вырос почти вдвое против своего обыкновенного роста.

– О ты, низкий разумом и породою! – воскликнул он громким голосом. – Как решился ты отдать сосуд, в который я был заключен, в руки этого ученого мужа?

Вентимор, хотя и сильно потрясенный, не потерял самообладания.

– Почтеннейший, – сказал он, – я не предполагал, что он еще вам будет нужен. Дело в том, что я и не отдавал его профессору Фютвою, вон он стоит в углу, а отдал только крышку. Я хотел бы, чтобы вы так не возвышались надо мной. У меня шея болит от разговора с вами. И почему вы так скандалите из-за того, что я одолжил печать? Что вам из того, если бы даже это и подтвердило мой рассказ? А для меня важно, чтобы профессор поверил мне.

– Я говорил необдуманно, – сказал джинн, медленно возвращаясь к своему нормальному росту. – Поистине сосуд не имеет ценности. Что касается крышки, раз она отдана лишь на время, то большой беды нет. Но если что-нибудь написано на печати, то, может быть, этот ученый муж, о котором ты говоришь, уже прочитал все?

– Нет, – сказал Гораций, – он не возьмется за это до завтра. А когда прочтет, то, может быть, там ничего не окажется про вас, и я останусь в еще худшем положении.

– А тебе так желательно, чтобы он получил доказательства твоей правдивости?

– Ну конечно! О чем же я все время толкую?!

– Кто же может уладить все лучше, чем я сам?

– Вы! – воскликнул Гораций. – Вы хотите сказать, что согласны сделать это? Г-н Факраш, вы – славный старик! Это ведь как раз то, что нужно?

– Нет ничего такого, – сказал джинн, снисходительно улыбаясь, – чего бы я не сделал, чтобы увеличить твое благополучие, потому что ты оказал мне неоценимую услугу. Ознакомь меня с местом жительства этого мудреца, и я явлюсь перед ним. И если бы случилось, что он не нашел никакой надписи на печати или же ее смысл остался скрытым от него, то я уверю его, что ты говорил истину, а не ложь.

Гораций очень охотно дал ему адрес профессора.

– Только не ходите к нему нынче ночью, знаете, – счел он благоразумным прибавить. – Вы его очень испугаете. Зайдите в любое время завтра, после завтрака, вы застанете его дома.

– Сегодня ночью, – сказал Факраш, – я возобновлю поиски Сулеймана, мир ему! Потому что я еще не нашел его.

– Если пытаться делать так много дел сразу, – сказал Гораций, – то не знаю, какого можно ждать толка!

– В Ниневии никто о нем не знал, потому что на том месте, где я оставил город, я теперь нашел груду развалин, населенных совами и летучими мышами.

– И я опасался, что вас разочарует Ниневия, – пробормотал Гораций почти вполголоса. – А что бы вам заглянуть на родину царицы Савской? Там вы могли бы услышать о нем!

– Сава эль-Иемень, царство Бильскис, царицы, любимой Сулейманом, – сказал джинн. – Это превосходный совет, и я, не откладывая, последую ему.

– Но не забудете побывать у профессора Фютвоя завтра?

– Конечно, нет. А теперь, раньше, чем я уйду, нет ли какой-нибудь другой услуги, которую я мог бы оказать тебе?

Гораций колебался.

– Есть одна, – сказал он, – только я боюсь, что вы обидитесь, если я скажу.

– Мой разум и мое око открыты твоим велениям, – сказал джинн. – Ибо все, чего бы ты ни пожелал, будет исполнено, если только в моей власти сделать это.

– Хорошо, – сказал Гораций, – если вы уверены, что не обидитесь, то я скажу. Вы превратили этот дом в чудесное место, больше похожее на «Альгамбру» – только, конечно, не на ту, что у нас на Лестерской площади, – чем на лондонский дом, сдаваемый жильцам. Но ведь я тут только квартирую, а люди, которым принадлежит дом – прекрасные в своем роде люди, – предпочли бы оставить его таким, каким он был. У них появилась мысль, что они не будут в состоянии сдать эту квартиру так же легко, как другие.