Томас Гатри – Медный кувшин. Шиворот-навыворот (страница 13)

– Значит, ты хочешь, чтобы я нарушил мою клятву вознаградить тебя по заслугам за твое доброе дело?

– Но вы ведь уже наградили меня, – сказал Гораций, – тем, что заставили богатого купца пригласить меня строить ему жилище. И… простите мою откровенность, если вы действительно хотите мне счастья (в чем я уверен), вы избавите меня от этих драгоценностей и товаров, потому что, говоря искренне, они не сделают меня счастливым. Наоборот, они причиняют мне крайние неудобства.

– В старину, – сказал Факраш, – все люди стремились к богатству; никакое количество сокровищ не могло удовлетворить их желаний. Значит, иметь богатство считается недостойным в глазах смертных, и ты находишь его тяжелым бременем! Объясни, в чем дело?

Горацию показалось неделикатным высказать истинные причины.

– Я не могу отвечать за других людей, – сказал он. – Знаю только то, что я не привык быть богатым, мне бы лучше разбогатеть постепенно, так, чтобы сознавать, что я всем обязан – насколько возможно – моим собственным трудам. Потому что – нечего мне и говорить вам, г-н Факраш, – само по себе богатство не приносит людям счастья. Вы должны были заметить, что оно может… ну, даже навлекать на них затруднения и неприятности…

«Я говорю избитые, прописные истины, – думал он, – по пусть это будет и нахальство, – лишь бы достичь цели!»

Факраш был глубоко взволнован.

– О юноша дивной умеренности! – воскликнул он. – Твои чувства не менее возвышенны, чем чувства самого Великого Сулеймана (мир ему!). Хотя даже и он не вполне презирает сокровища, ибо имеет золото, и слоновую кость, и драгоценные камни в изобилии. Да и я до сих пор еще не встречал человеческого существа, способного отвергнуть их, когда их предлагают. Но раз ты утверждаешь – и, как видно, искренне, – что мои ничтожные и негодные дары не улучшат твоего благосостояния, и раз я хочу тебе добра, а не зла, то будет так, как ты хочешь. Потому что превосходно сказано: «Ценность дара зависит не от него самого и не от дающего, а единственно от принимающего».

Гораций едва мог поверить, что он действительно победил.

– Чрезвычайно мило с вашей стороны, – сказал он, – вы отнеслись к этому так хорошо. И если бы вы смогли заставить тот караван зайти за ними как можно скорее, это было бы для меня большим облегчением. Я хочу сказать… а… а дело в том, что я жду нескольких друзей обедать ко мне завтра, и так как у меня и вообще тесновато, то мне трудно будет принять их, ничего не убравши.

– Это всего легче, – ответил Факраш, – и потому не бойся, что когда наступит время, ты не будешь в состоянии принять своих друзей надлежащим образом. А что касается каравана, он двинется немедленно.

– Ах господи, ведь я забыл вот что, – сказал Гораций, – я запер на замок дверь той комнаты, где находятся ваши подарки, они не будут в состоянии войти без ключа.

– Для слуг джиннов не существует ни затворов, ни заграждений. Они войдут туда и возьмут все, что принесли тебе, раз таково твое желание.

– Вот уж спасибо, – сказал Горации. – Но вы, конечно, понимаете, что я вам нисколько не меньше благодарен, чем если бы я оставил вещи у себя? Видите ли, я хочу посвятить все свое время и энергию окончанию чертежей для этого здания, которым, – прибавил он ласково, – я никогда не мог бы заняться, если бы не ваша помощь.

– Когда я пришел, – сказал Факраш, – я слышал твои жалобы на трудности работы. В чем же они состоят?

– О, – сказал Горации – немножко мудрено угодить всем, кто здесь заинтересован, и в том числе самому себе. Я хочу создать нечто такое, чем бы я мог гордиться и что мне дало бы известность. Это большой дом, и дела с ним будет много, но я с ним отлично управлюсь.

– Да, это большое предприятие, – заметил джинн после нескольких вопросов, которые никак нельзя было назвать глупыми, и ответов на них. – Но будь уверен, что все это кончится для тебя самым благоприятным образом, и ты заслужишь большую славу. А теперь, – сказал он в заключение, – я должен тебя покинуть, потому что еще не имею никаких верных вестей о Сулеймане.

– О, я не буду задерживать вас, – сказал Гораций, который уже несколько минут был как на иголках, боясь, как бы Бивор не вернулся и не застал бы у него таинственного гостя.

– Видите, – прибавил он наставительно, – пока вы будете пренебрегать своими, гораздо более важными делами из-за моих, едва ли ваши поиски подвинутся вперед, не так ли?

– Как превосходно сказано! – ответил джинн. – Время, потраченное на добрые дела, нельзя назвать потерянным!

– Да, это, конечно, очень хорошо, – сказал Гораций, чувствуя, что надо противопоставить этому изречению что-нибудь, хотя бы изобретения. – Но у нас также есть поговорка… как это? Ах, припоминаю: «Бывает, что ласка оказывается более неприятной, чем обида».

– Чудесно был одарен тот, кто придумал это изречение! – воскликнул Факраш.

– Я думаю, – сказал Гораций, – он понял это из собственного опыта! Кстати, куда же вы думаете направиться… я хотел сказать, где искать Сулеймана?

– Я намерен отправиться в Ниневию и там разузнать.

– Отлично, – сказал Гораций с искренним одобрением, так как надеялся, что это путешествие займет время. – Чудесный город – Ниневия, судя по всему, что я о нем слышал, хотя, пожалуй, не вполне то, что было раньше. Потом есть еще Вавилон… вы бы могли побывать и там. А если и там ничего не слышно, почему не слетать в Центральную Африку и не обыскать ее хорошенько? Или в Южную Америку: жалко ведь упускать шансы. Вы еще не бывали в Южной Америке?

– Я даже и не слыхивал о таком крае; и как бы попал туда Сулейман?

– Извините, я не сказал, что он там. Я хотел только выразить, что он может быть там, как и во всяком другом месте. Но если вы собираетесь отправиться сначала в Ниневию, то лучше не теряйте времени, потому что добраться туда, кажется, не очень легко… хотя, впрочем, для вас и не особенно трудно.

– Я не посетую, – сказал Факраш, – хотя искать пришлось бы долго, потому что в странствии есть пять преимуществ…

– Знаю, – прервал Гораций. – Поэтому не задерживайтесь теперь, чтобы описывать их. Мне уже хотелось бы, чтобы вы двинулись в путь, и, пожалуйста, не прерывайте ваших поисков из-за меня, потому что, благодаря вам, я отныне великолепно устроюсь сам… если вы будете так добры и велите убрать вещи.

– Твое жилище не будет ими завалено ни на час дольше, – сказал джинн. – О рассудительный человек, для которого богатство не имеет значения! Узнай, что я никогда не встречал смертного, который бы мне так нравился, как ты. Больше того: будь уверен, что такое величие души, как твое, не останется без воздаяния.

– Сколько раз должен я вам говорить, – сказал Гораций, вспыхивая от нетерпения, – что я уже более чем вознагражден? Ну, мой добрый, благородный, старый друг, – прибавил он с чувством, которое было не вполне притворным, – пришло время нам расстаться… навсегда. Позвольте мне думать, что вы вновь посещаете милые вам места, проникаете в уголки земного шара (ибо знаете вы это или нет, но земля наша есть шар), до сих пор еще вам неизвестные, отдыхаете умом в странствиях и в изучении рода человеческого и никогда, никогда, ни на минуту не теряете из вида свою главную цель: свидание и примирение с Сулейманом (мир ему!). Вот величайшее, единственное благо, которое вы можете мне дать. Прощайте же и счастливого пути!

– Пусть Аллах никогда не лишит твоих друзей твоего присутствия, – ответил в свою очередь джинн, который был явно тронут этой речью, – ибо воистину ты – наилучший из юношей!

И, отступив назад, в камин, он исчез в одно мгновение.

Вентимор упал в свое кресло со вздохом облегчения. Он уже начинал бояться, что джинн никогда не уберется, но вот его нет… и слава богу!

Ему было немного стыдно за свою радость: ведь Факраш был, по-своему, очень добрый старик, только он всегда все делал через меру, просто у него не было чувства меры. «Ведь если бы, – думал Гораций, – кто-нибудь выразил желание иметь канарейку в клетке, то такой старый джинн принес бы ему целые стаи грифов в клетке, вдесятеро большей, чем «Хрустальный дворец». Все-таки теперь-то он понял, что ничего я не могу от него брать, и не обиделся, так что все устроилось. Теперь я могу сесть за дело и кончить эти планы в мире и спокойствии.

Не успел он начать, как услыхал в соседней комнате шаги, которые возвестили ему, что Бивор наконец вернулся. Его ждали домой день или два тому назад, и хорошо, что он случайно запоздал, так думал Вентимор, входя к нему, чтобы рассказать о неожиданном счастливом событии, которое с ним произошло с тех пор, как они не виделись. Не нужно и говорить, что, рассказывая, он воздержался от всякого упоминания о медном кувшине или о джинне как о несущественных подробностях.

Поздравления Бивора стали очень сердечными, как только он понял, что это не шутка.

– Ну, друже, – сказал он, – я так рад! Знаете, в самом деле рад. Подумать только, как вам сразу повезло! И вы даже не знаете, от кого этот Вакербас услыхал о вас… Просто случайно увидел карточку на двери и вошел, я думаю. Я так полагаю, что не будь я случайно в отлучке… и ради каких-то жалких двухтысячных домишек… Ах, я не завидую вашей удаче, хотя уж, право… А этого стоило подождать: вы скоро затмите меня совершенно, если только не изгадите дела… То есть я хочу сказать, товарищ, если вы не станете предлагать вашему купчине готический замок, когда ему хочется коринфского портика и кучи зеркальных окон. Вот какой вам грозит подводный камень. Нечего обижаться на меня за маленькое предостережение!