Томас Гарди – Вдали от обезумевшей толпы. В краю лесов (страница 142)

– Видел, – ответил Уинтерборн, захваченный врасплох. Он еще не успел сообразить, как теперь вести себя с Грейс.

Грейс же, введенная в заблуждение его тоном, подумала, что ее слова опять обидели его, и решила быть с ним помягче, отчего щеки ее слегка зарделись.

– Я получила еще одно письмо от отца, – поспешно продолжила она. – Он, наверное, приедет сегодня вечером. И ему будет очень неприятно – ведь ты знаешь его мечту, – что мы с тобой поссорились.

– А мы не ссорились, – ответил Джайлс, глядя на нее печально и ломая голову над тем, какими словами высказать Грейс горькую правду.

– Я боюсь, что ты все еще дуешься на меня за то, что мне не понравилась та харчевня.

– Нет, я не дуюсь.

– А почему у тебя такой несчастный вид? – спросила Грейс, подойдя к нему совсем близко и прелестно улыбаясь. – Ты не веришь, что будешь когда-нибудь счастлив?

Джайлс несколько секунд молчал.

– Я буду счастлив не раньше, чем луч солнца коснется северной стены Шертон-Аббас, – глухо проговорил он, глядя в землю.

– Но тогда, значит, есть еще что-то, кроме обиды из-за этой глупой харчевни? Может, ты сердишься, что я… не позволила тебе поцеловать меня? Но, Джайлс, ты ведь знаешь, это не потому, что я не питаю к тебе никаких чувств, я просто думала тогда, что еще рано, хотя мой бедный отец думает другое. Это одна-единственная причина, честное слово. Я не хочу обижать тебя, Джайлс: видит Бог, не хочу, – сказала она, и голос ее задрожал. – Может быть, раз уж я вот-вот стану свободна, я не права, и нет ничего дурного, если ты поцелуешь меня.

«О господи!» – взмолился про себя Джайлс. У него закружилась голова, но он все еще упорно смотрел в землю. Последние несколько минут он видел, как соблазн по всем правилам военного искусства вел против него осаду, и вот наконец он в плену. Для Джайлса, чья жизнь была так проста и бесхитростна, так неукоснительно подчинена требованиям дедовской морали, было страшным грехом, почти преступлением воспользоваться неведением Грейс и уступить ей.

– Ты что-то сказал? – спросила Грейс смущенно.

– Нет, я только…

– Ты веришь, что раз мой отец возвращается сегодня вечером, то, значит, все уже окончательно решено? – спросила она обрадованно.

– Да…

– Тогда почему же ты не делаешь того, что хочешь? – сказала она чуть ли не с досадой.

И хотя Уинтерборн отчаянно боролся с собой, хотя дорожил добрым именем Грейс как зеницей ока, он был мужчина, а мужчины не боги, как говорила Дездемона. И перед лицом этой нежной соблазнительницы, не ведающей, что творит, не искушенной в мирских делах и требованиях света, Уинтерборн не устоял. Поскольку так уж получилось, поскольку Грейс, считая себя свободной, сама просила его доказать ей свою любовь, а любовь его была самой искренней и верной, поскольку жизнь коротка, а человек слаб, он не устоял перед соблазном, хотя знал, что Грейс безвозвратно потеряна для него. В эту минуту Уинтерборн не думал больше ни о прошлом, ни о будущем; настоящее сулило ему блаженный миг: один-единственный раз прижмет он к груди ту, которую он так давно знал и любил.

Грейс вдруг отпрянула, прервав долгое объятие и поцелуй.

– Правда ли, что я свободна? – прерывающимся голосом прошептала она. – Не поступаем ли мы плохо? Действительно ли есть такой закон? Не мог же отец так легкомысленно…

Уинтерборн молчал, и Грейс, сама того не желая, разрыдалась.

– О, почему отец не возвращается, – плакала Грейс, уткнувшись Уинтерборну в грудь. – Скорей бы уж он приехал и все объяснил. Это безжалостно – сначала велеть мне… а потом так долго не приезжать… я не знаю, кто я теперь. А вдруг мы поступили дурно?

Ко всем прежним горестям, выпавшим на долю Уинтерборна, прибавилась еще одна: он чувствовал себя Каином, убившим родного брата. Как мог он взять на душу столь тяжкий грех: умолчать о том, что ему было известно. Уинтерборн отпустил Грейс и отвернулся: раскаяние все сильнее мучило его. Как осмелился он даже помыслить поцеловать Грейс. Уинтерборн сам едва сдерживал слезы. Трудно было представить себе более несчастное существо, чем Грейс – жертву отцовской слепоты и его благих намерений.

Даже в тот момент, когда Мелбери, сам вполне уверенный, убеждал его, что несчастье Грейс легкопоправимо, Джайлс питал в душе подозрение, что любой закон, будь то новый или старый, потребует ее личного присутствия в суде, но не знал, как вывести Грейс из приятного заблуждения, будто для освобождения от ненавистных уз достаточно будет росчерка пера, как об этом говорил Мелбери, но ему и в голову не могло прийти, что дело Грейс безнадежно.

Бедняжка Грейс, видя, как расстроился Уинтерборн, и подумав, должно быть, что нечего поднимать такой шум из-за одного поцелуя, каким бы долгим он ни был, перестала плакать и улыбнулась сквозь еще не просохшие слезы.

– Я рада, что мы снова друзья, – сказала она. – Если бы, Джайлс, ты проявил такую же смелость до моего замужества, то первым назвал бы меня своей. А когда мы станем мужем и женой, ты, я надеюсь, не будешь плохо обо мне думать из-за того, что я позволила тебе немного больше, чем должна была: ведь ты знаешь, мой отец стар и обременен болезнями и хочет по возвращении видеть, что согласие между нами восстановлено.

Чем ласковее были слова Грейс, тем горше звучали они для Уинтерборна. Как могла Грейс так доверчиво отнестись к беспочвенным мечтаниям своего отца? Уинтерборн не находил слов, чтобы сказать Грейс правду, но понимал, что это нужно сделать, и казнился сознанием собственной трусости.

Свыше его сил было нанести Грейс такой удар. Много нежных слов было сказано по дороге домой. День уже клонился к вечеру, когда Уинтерборн решился наконец открыть Грейс глаза.

– Возможно, мы ошибаемся, – начал он, замирая от страха, – считая, что дело может быть улажено в такой короткий срок. Мне почему-то кажется, что даже новый закон не имеет силы расторгнуть узы брака без того, чтобы заинтересованное лицо не было вызвано на публичное судебное разбирательство. И если возникнут какие-нибудь препятствия и мы не сможем стать мужем и женой…

Кровь медленно отливала от лица Грейс.

– О Джайлс! – воскликнула она. – Ты, верно, слыхал что-нибудь? Значит, отец, находясь сейчас там, сам ничего сделать не может? Но ведь он писал, что дело уже почти решено! О Джайлс, Джайлс, не обманывай меня! После того, что мы сейчас сделали, как я буду смотреть людям в глаза!

Нет, Уинтерборн решительно не мог произнести роковых слов. Непоколебимая вера Грейс в его благородство полностью обезоруживала.

– Я ничего не знаю, – прошептал он охрипшим голосом, точно прошуршал под ногами сухой лист. – Твой отец скоро вернется. И тогда мы все узнаем. Идем, я провожу тебя домой. – Как ни дорога была ему Грейс, он сдержанно протянул ей руку и прибавил: – По крайней мере до ворот.

Так они шли вдвоем, пребывая в полном смятении чувств. Грейс от надежды переходила к отчаянию и снова к надежде. Проселок был в нескольких минутах ходьбы, и, дойдя до него, они вдруг услыхали громкий возглас:

– Отпусти ее руку!

Секунду они точно не слышали этих слов.

– Отпусти ее руку! – повторили еще громче и настойчивее.

Это кричал Мелбери. Он вернулся раньше, чем они ожидали, и вышел им навстречу. Грейс отдернула руку с быстротой молнии, как только смысл отцовских слов дошел до нее.

– Я не виню вас, не виню, – проговорил Мелбери сломленным голосом, как человек, понесший тяжкое наказание. – Вы не должны больше видеться. Я был введен в заблуждение, жестоко обманут. Ничего не говори, Джайлс. И уходи.

По-видимому, Мелбери не знал, что Уинтерборну уже известна несчастная новость. Молодой человек ушел, оставив отца с дочерью вдвоем, и Мелбери повел Грейс в комнату, служившую конторой. Там он сел за свое бюро и низко опустил голову. Грейс не спускала с отца тревожного взгляда.

Наконец Мелбери пришел в себя.

– Ты жена Фитцпирса, как и была, – проговорил он тихо. – Меня обманули. Мало он причинил тебе зла! Ты по-прежнему его собственность.

– Тогда пусть так все и будет, и не надо больше касаться этого, отец, – сказала она голосом, полным скорбного достоинства. – У меня хватит сил все вытерпеть. Твое состояние меня гораздо больше тревожит.

Грейс нагнулась к отцу и обняла его за шею, отчего тот вконец расстроился.

– Моя судьба безразлична мне, – продолжала Грейс, – мне все равно, чья я жена и чьей могла бы стать! Я люблю Джайлса: с этим ничего не поделаешь, – и я зашла с ним дальше, чем должна была, знай я, как в действительности обстоит дело. Но я ни в чем не упрекаю тебя.

– Значит, Джайлс ничего тебе не сказал? – спросил Мелбери.

– Нет, – ответила Грейс. – Он ведь ничего не знал, иначе вел бы себя по-другому. Да ему и неоткуда было узнать.

Отец ничего не сказал на это, и Грейс ушла к себе, высказав желание побыть одной.

Печали ее были многообразны; главную же она забыла, думая только о своем вольном поведении с Уинтерборном. Их любовь была краткой, как миг, но не менее сладостной от этого. А вдруг он станет, по зрелом размышлении, презирать ее за то, что она позволила себе забыться. Какая наивность – поверить в свое освобождение и так непозволительно вести себя! Она корила свое неведение, но в самой глубине сердца была благодарна ему за то мимолетное счастье, которое испытала.