Томас Гарди – Вдали от безумной толпы (страница 34)
– Я никому другому не признался бы в этом, да и с вами готов согласиться лишь отчасти: в том, как глупо я повел себя вчера, в самом деле была, вероятно, доля самоуверенности. Мне следовало предположить, что, выражая свое восхищение, я произнесу слова, слышанные вами множество раз и потому едва ли вам приятные. Но я понадеялся на вашу доброту, которая спасла бы мой невоздержанный язык от излишне строгого суждения и не позволила бы вам так ранить того, кто трудится в поте лица, чтобы сберечь ваше сено. Надежда моя оказалась напрасной.
– Забудем о вчерашней встрече. Возможно, вы не желали меня обидеть, высказавшись так прямо. Я верю вам, что не желали, – ответствовала умная фермерша с душещипательно невинной серьезностью. – И спасибо, что вызвались помочь с уборкою сена. Только больше не говорите со мною так. Вообще не говорите, покуда я сама с вами не заговорю.
– О, мисс Эвердин, как сурово!
– Что ж в этом сурового?
– Вы никогда не заговорите со мною, а я пробуду здесь недолго. Вскоре я должен вернуться к монотонной череде армейских будней. А там – как знать? – быть может, полк наш отправится в поход. Вы лишаете меня единственной крупицы счастья в моем безрадостном существовании. Что ж, пожалуй, щедрость – не главная из женских добродетелей.
– Когда вы покидаете Уэзербери? – спросила Батшеба не без некоторого интереса.
– Через месяц.
– И какая же вам радость в том, чтобы говорить со мною?
– К чему же вы спрашиваете, мисс Эвердин, когда и сами знаете мой грех?
– Если этакий пустяк в самом деле для вас важен, то извольте. Я возражать не стану, – нерешительно ответила Батшеба. – Только вы лишь утверждаете, будто нуждаетесь в беседах со мною. Пустые речи, так мне кажется.
– Вы ко мне несправедливы, но спорить с вами я не буду. Мне не до придирок: я счастлив уж тем, что получил знак вашей дружбы, и готов заплатить за него любую цену. Да, мисс Эвердин, ваше слово важно для меня, пусть даже это лишь «доброе утро». Можете считать меня глупцом. Однако вы никогда не были мужчиною, взирающим на женщину, подобную вам самой.
– В самом деле…
– Тогда вы не знаете, каково это, и не дай вам Бог узнать!
– Преглупейшая лесть! Ну и каково же? Я в нетерпении.
– Ежели кратко, то от этого чувства ты не способен мыслить, ничего, кроме одного-единственного предмета, не видишь и не слышишь, да и на тот глядишь с мукою!
– Ах, сержант, вы притворяетесь! – сказала Батшеба, качая головой. – Ваши слова чересчур сильны, чтобы быть правдивыми.
– Нет, клянусь воинской честью…
– Тогда отчего же с вами такое приключилось? Я спрашиваю, разумеется, только из любопытства.
– Оттого что вы лишили меня рассудка.
– По вам это видно.
– Так оно и есть.
– Но ведь вы не далее как вчера впервые меня повстречали.
– О, это не имеет значения. Удар молнии поражает мгновенно. Я с первого же взгляда вас полюбил и сейчас люблю.
Любопытный взор Батшебы внимательно изучил нового знакомца с ног до головы, не отважившись, однако, подняться до самых глаз.
– Вы не можете любить меня и не любите, – чинно сказала она. – Чувство не вспыхивает столь внезапно. И слушать вас я больше не стану. Скажите только, который час: мне пора, я уж столько времени с вами потеряла…
Ответив на ее вопрос, сержант прибавил:
– А разве у вас нет часов, мисс?
– Сейчас нет, но я собираюсь купить.
– Нет, вы получите их в подарок. Вот. Пожалуйста, мисс Эвердин, примите от меня этот презент.
Не успела Батшеба опомниться, как тяжелые золотые часы очутились в ее руке.
– Они слишком хороши, чтобы ими владел такой человек, как я, – тихо произнес Трой. – У них своя история. Нажмите пружинку и откройте крышку. Что вы видите?
– Герб и девиз.
– Это венец с пятью зубцами, а надпись
– Сержант Трой, я не могу их принять! Не могу! – воскликнула Батшеба, изумленно расширив глаза. – Одумайтесь, они ведь золотые!
Сержант сделал шаг назад, показывая, что не желает брать часы, которые фермерша настойчиво протягивала ему на ладони. Он отступал, она наступала.
– Примите, мисс Эвердин, я настаиваю! – промолвило эксцентрическое дитя сиюминутного порыва. – Они станут в моих глазах в десять раз ценнее! Для моих нужд вполне сгодятся и более простые, плебейские часы, а при мысли о том, возле чьей груди бьются эти… Ах, нет, я не стану говорить. Теперь они попали в достойнейшие руки из всех, какие их когда-либо держали.
– Но я в самом деле не могу их принять! – возразила Батшеба, чуть не плача. – Если вы не шутите, то как можно?! Отдать мне часы вашего покойного отца, да еще такие дорогие! Нельзя быть столь безрассудным, сержант Трой!
– Отца я любил, но вас люблю больше, – произнес драгун тоном такой безупречной верности природе, какую едва ли можно сыграть.
Красота фермерши, превозносимая им в шутку, пока была неподвижной, теперь же пришла в движение и тронула его всерьез. Глубина этого чувства оказалась меньше, чем воображала Батшеба, но больше, чем думал он сам. Душу девушки до краев переполняла кипящая смесь волнения и смущения, и она с нотками сомнения в голосе проговорила:
– Разве такое возможно? Как это может быть, чтобы вы полюбили меня так сразу! Вы ведь мало видели меня… Вдруг я вовсе не та, кем вам кажусь? Пожалуйста, заберите часы. О, прошу вас! Я не могу их принять и не приму. Поверьте, ваша щедрость чрезмерна. Я не сделала для вас ничего хорошего, так с чего бы вам проявлять ко мне доброту?
На языке сержанта Троя вертелась новая фальшивая любезность, но он смолчал. Взгляд его не мог оторваться от лица Батшебы. Теперь, когда она была растеряна, испугана и совершенно прямодушна, все те пышные комплименты, которыми он ее наградил, воплотились в правду. Ему вдруг стало не по себе оттого, что прежде он имел дерзость говорить их, полагая, будто они ложны.
– Вовсе нет, – произнес сержант, продолжая безотрывно глядеть на Батшебу.
– К тому же мои работники видят, как вы идете за мною по лугу, и гадают, о чем мы с вами толкуем. О, это ужасно! – продолжала она, не догадываясь о перемене, которую произвела в своем собеседнике.
– Поначалу я действительно не думал, что вы должны взять эти часы, – внезапно выпалил Трой. – Ведь они единственное жалкое свидетельство моего благородного происхождения. Но теперь, клянусь своею душою, я хочу, чтобы вы приняли их. От чистого сердца прошу: носите эту вещь, думая обо мне, не лишайте меня такой радости. Однако вы слишком прелестны, чтобы стараться быть доброю, как другие.
– Нет, нет, не говорите так! Для сдержанности у меня есть основания, которых я не могу вам объяснить.
– Что ж, будь по-вашему, – сказал Трой, все же приняв часы обратно. – Теперь я принужден вас покинуть. Но станете ли вы беседовать со мною в эти несколько недель, пока я здесь?
– Да. Впрочем, не знаю. О, зачем вы явились и так изводите меня!
– Быть может, я сам попал в ловушку… Так вы разрешаете мне работать на ваших полях? – произнес сержант умоляюще.
– Пожалуй, приходите, если для вас в этом есть какая-то радость.
– Я признателен вам, мисс Эвердин.
– Нет, нет, не благодарите.
– До свиданья!
Сержант отдал честь, поднеся руку к козырьку, и вернулся на дальний луг, где грузили сено. Сердце Батшебы нервно колотилось от волнения. Разгоряченная и почти что готовая заплакать, она не могла сейчас показаться своим работникам и потому зашагала к дому, бормоча: «Ох, что же я наделала! Что все это значит? И что из этого, хотела бы я знать, было правдой?!»
Глава XXVII
Посадка пчел в ульи
В тот год уэзерберийские пчелы долго не роились. Лишь в конце июня, на следующий день после беседы с сержантом Троем на лугу, Батшеба, выйдя в сад, увидала в небе пчелиное облако и принялась гадать, где оно опустится. Предсказать поведение медоносных созданий было трудно: случалось, что рой сидел совсем низко (к примеру, на кусте смородины или на шпалерной яблоне), а в иной год пчелы с тем же единодушием садились на верхнюю ветвь высокого тонкого дерева и всякий, кто решался атаковать их без лестниц и шестов, терпел поражение.
Так вышло и теперь. Рукой заслоняя глаза от солнца, Батшеба наблюдала, как рой, поднимаясь все выше, пересекает непостижимую синь. Наконец пчелиная туча осела на ветвях огромной яблони. Взгляду представилось нечто наподобие того, как мы понимаем формирование Вселенной: хаотически движущиеся частицы сперва застлали небо ровной пеленой тумана, а затем в середине возникло пятно, которое, плывя к яблоневой ветке, делалось все плотнее и гуще, пока не стало черным.
Все работники и работницы были заняты спасением сена: даже Лидди покинула дом, чтобы им помочь. Посему пересаживать пчел Батшеба решила сама. Подложив в ульи меду и трав, она надела доспехи, состоявшие из кожаных перчаток и соломенной шляпы с выцветшей вуалью (некогда зеленой, а теперь табачной), и стала подниматься по лестнице, когда услыхала голос, приобретший свойство странно ее волновать: