Томас Гарди – Вдали от безумной толпы (страница 33)
Стоило Батшебе войти на луг, Трой, тотчас ее узнав, воткнул вилы в землю, подобрал хлыстик или трость и пошел навстречу. Прекрасная фермерша, полусмущенная-полурассерженная, покраснев, устремила взгляд на тропинку, по которой шагала.
Глава XXVI
У края луга
– Мисс Эвердин! – окликнул ее сержант, тронув узкий козырек своей фуражки. – Вот уж не думал я, что именно вы вчера вечером были моею собеседницей! Хотя мне следовало бы догадаться: вы и есть та самая «королева хлебной биржи», о которой я слышал в Кестербридже. Правда остается правдой, будь то день или ночь. Этот титул мог принадлежать только вам и никакой другой женщине. Так позвольте мне принести тысячу извинений за то, что давеча я повел себя слишком вольно для незнакомца. Вообще-то я здешний уроженец. Сержант Трой (вчера я уже имел честь вам рекомендоваться). В юности, еще при вашем дядюшке, я множество раз приходил на эти поля помогать в работах. И сегодня пришел, чтобы сделать то же для вас.
– Полагаю, я должна сказать вам за это спасибо, сержант Трой, – равнодушно ответствовала королева хлебной биржи.
Лицо драгуна выразило печаль и легкую обиду.
– Вовсе нет, мисс Эвердин. С чего вы взяли?
– Я рада, если не должна выражать вам признательность.
– Почему же, позвольте спросить?
– Потому что я ни за что не хочу быть вам благодарной.
– По-видимому, мой язык допустил оплошность, которой сердцу не исправить. О, наш несносный век! Всякого мужчину ждет кара, если он был честен с дамой, сказав ей, что она прекрасна. Ведь признайте: ничего большего я не говорил. А сказать о вас меньше никак нельзя.
– Есть такие речи, без которых я прекрасно обхожусь.
– Сдается мне, вы хотите переменить предмет беседы?
– Нет. Я хочу сказать, что вашему обществу я предпочла бы ваше отсутствие.
– А я предпочел бы ваш гнев поцелуям любой другой женщины и посему остаюсь.
Батшеба онемела от негодования. И вместе с тем она понимала, что не следует слишком резко отказывать тому, кто предлагает помощь.
– Возможно, – продолжал Трой, – бывает похвала, способная обидеть. Каюсь: мой комплимент был груб. И все же вы ко мне несправедливы. «Я человек открытый и прямой»[37], притворству не обучен. Потому и сказал, что думаю, вовсе не намереваясь вас оскорбить. А вы меня гоните, будто пса.
– Все не так, как вы говорите, – произнесла Батшеба, отворачиваясь. – Просто я не терплю дерзостей от незнакомцев, даже если меня превозносят.
– Выходит, вас обидел не смысл сказанного, а тон, – промолвил Трой, нисколько не смутившись. – Тогда мне остается утешать себя лишь тем, что слова мои, приятны они вам или неприятны, выражают чистую правду. Или, увидав ваше лицо, я должен говорить моим знакомым, будто вы женщина заурядная, чтобы при встрече они не смущали вас любопытными взглядами? Увольте. Не стану я так нелепо лгать, поощряя в даме чрезмерную скромность!
– Все это обман, что вы говорите, – ответила Батшеба, помимо собственной воли усмехаясь лукавству драгуна. – Ваша изобретательность беспримерна. А упрекаю я вас лишь в одном: неужто вы не могли вчера пройти мимо, ничего не говоря?
– Вероятно, мог, но не хотел. Радость приятного чувства состоит наполовину из возможности выразить его, не таясь. И я это сделал, как сделал бы, окажись вы полной своей противоположностью – уродливой старухою.
– И давно ли вас мучит такая жажда быть откровенным?
– С тех самых пор, как я научился отличать прелесть от безобразия.
– Смею надеяться, что ваша способность к различению касается и нравственности, а не только женских лиц.
– О нравственности и вере, своей или чужой, говорить я не стану. Хотя, пожалуй, я был бы примерным христианином, если б не поклонялся вам, красавицам, как язычник.
Батшеба зашагала прочь, не желая показывать сержанту веселых ямочек на щеках. Он последовал за ней, поигрывая хлыстиком.
– Мисс Эвердин, скажите, что прощаете меня!
– Не могу.
– Отчего же?
– Вы такие вещи говорите!..
– Я сказал, что вы прекрасны, и не откажусь от своих слов, ибо красивей вас я никого еще не встречал. Умереть мне на этом самом месте, если я лгу! Клянусь вам…
– Ах, нет, нет! Вы богохульствуете! Не стану вас слушать! – воскликнула Батшеба, с беспокойством ощущая противоречивость собственных чувств: тяготясь излияниями Троя, она вместе с тем желала слышать новые похвалы.
– И все же повторю: вы обворожительны. Уж эти-то слова вполне невинны, ведь факт очевиден. Быть может, я выразился слишком сильно, чтобы доставить вам приятность, и слишком слабо, чтобы вас убедить, но я был честен, так почему вы не даруете мне прощение?
– Потому что вы сказали неправду, – пробормотала Батшеба жеманно.
– Стыдно, мисс Эвердин! Вы упрекаете меня в нарушении третьей заповеди[38], меж тем как сами нарушаете девятую[39]!
– Вовсе нет, просто мне не кажется правдой, что я так уж обворожительна, – уклончиво ответствовала Батшеба.
– Если вы сами этого не находите, мисс Эвердин, виновата ваша скромность. Но от других-то вы наверняка слыхали о том, чего они не могли не заметить. Люди вас не обманывали.
– Точно таких слов мне никто не говорил.
– Быть не может!
– То есть никто не говорил, как вы, прямо в глаза, – прибавила Батшеба, позволяя втянуть себя в разговор, вопреки строгому запрету собственного разума.
– Но вы ведь знали, что люди о вас думают?
– Нет… Верней, я слышала от Лидди…
Батшеба замолчала. При всей ее осторожности она, сама того не понимая, капитулировала. Именно таков был смысл произнесенной ею неоконченной фразы, и она выразила его как нельзя лучше. Повеса-сержант улыбнулся сам себе. Вероятно, улыбнулся и дьявол, выглянув из преисподней, ибо в тот момент исход дела решился. По тону и лицу Батшебы было отчетливо видно: зерно, брошенное, чтобы разрушить фундамент ее неприступности, уже проросло в трещине, дальнейшее было лишь делом времени и естественного хода вещей.
– Вот истина и выходит наружу, – сказал драгун. – Не говорите мне, будто молодая леди может жить, окруженная гулом восхищения, и его не замечать. Вы, мисс Эвердин, простите мою прямоту, скорее боль для рода человеческого, нежели отрада.
Батшеба широко раскрыла глаза.
– Как так?
– Истинную правду вам говорю. Мне все одно, быть ли повешенным за овцу или за ягненка (старинное деревенское речение: для меня, грубого солдата, оно годится), потому я уж скажу, не силясь вам угодить и не надеясь получить от вас прощение. Да, мисс Эвердин, ваша красота может сотворить больше худа, чем добра. – Сержант с видом философа устремил взгляд вдаль. – Вот представим себе, что обыкновенный мужчина полюбил обыкновенную женщину. Он женится, станет вести жизнь полезную и приятную. О таких же, как вы, мечтают сотни, сотни будут заворожены вашими прекрасными глазами. Но лишь за одного вы выйдете замуж, а из ваших несчастливых поклонников двадцать попытаются утопить боль неразделенной любви в вине, другие двадцать предадутся унынию и зачахнут, не оставив на земле следа, ибо кроме вас им ничто не мило… Еще двадцать (в их число в силу впечатлительности моей натуры попаду, вероятно, и я) будут следовать за вами толпою везде, где только смогут вас увидеть, с отчаяния вытворяя немыслимые вещи. Ведь мы, мужчины, такие глупцы! Оставшиеся, быть может, станут бороться со своей страстью более или менее успешно. Но и они будут опечалены. Не говорю уж о том, что на каждого из девяноста девяти несчастных мужчин придется по одной несчастной женщине, на которой он мог бы жениться, если бы не вы. Вот потому-то я и говорю, мисс Эвердин, что от красоты, подобной вашей, роду человеческому одно огорчение.
Когда сержант произносил эту речь, черты его пригожего лица были суровы, как черты Джона Нокса[40], когда тот говорил со своей молодою королевой. Видя, что Батшеба не отвечает, Трой спросил:
– Читаете ли вы по-французски?
– Нет. Я начала было учиться, но едва дошла до глаголов – папенька умер, – простодушно ответила она.
– А я читаю, если представляется возможность, что в последнее время бывает нечасто. Моя мать была парижанкой. Так вот у них есть поговорка:
– Ах! – воскликнула Батшеба, и в ее голосе, обыкновенно невозмутимом, послышалась дрожь. – Если деретесь вы вполовину так же умело, как говорите, то удар вашего штыка, вероятно, способен доставить противнику наслаждение. – Сказав это, бедная Батшеба тотчас поняла свою оплошность и попыталась ее загладить, однако сделала только хуже. – Но вы не думайте, будто ваши слова мне приятны.
– О, я так вовсе не думаю! – сказал Трой, и его лицо приняло самое серьезное выражение, после чего он печально продолжил: – Я прекрасно сознаю: когда десятки мужчин готовы говорить вам нежности, выражая заслуженное вами восхищение и притом ни от чего вас не предостерегая, мое грубое блюдо из похвалы и осуждения не может иметь у вас успеха. Считайте меня глупым, если угодно, и все ж я не настолько самонадеян, чтобы этого не понимать.
– А по-моему, вы не чужды самонадеянности, – заметила Батшеба, искоса глядя на стебель осоки, который судорожно дергала одной рукой: разговор причинял ей немалое беспокойство не потому, чтобы она не видела лести в словах драгуна, а потому, что настойчивость его ухаживаний ее смущала.