Томас Гарди – Старший трубач полка (страница 61)

В нескольких шагах позади нее бил источник, обложенный гладкими каменными плитами, чтобы скот не мог спускаться к нему и загрязнять воду. Энн сидела, проливая слезы, и не заметила, как два пожилых господина приблизились к источнику, остановились, обошли его вокруг и наклонились к воде, словно хотели понюхать ее или попробовать на вкус. Это был серный источник, совсем недавно открытый одним местным врачом, но уже привлекавший к себе внимание своими целебными свойствами, творившими почти непостижимые чудеса. После довольно продолжительной беседы – о том, по-видимому, как наилучшим образом может быть использован этот источник, – один из джентльменов остался возле водоема и стал измерять его глубину тростью, другой же, одетый в синий мундир с золотыми пуговицами, повернул обратно, но тут заметил удрученную горем Энн, быстро направился к ней и спросил:

– Что с вами?

Энн в своей печали не заметила его приближения, но, отняв платок от глаз, сразу поняла, что перед ней король, и тотчас вскочила на ноги.

– Что такое, мы плачем? – участливо спросил король. – Что случилось?

– Я… Я проводила в дальний путь милого друга, ваше величество, – пробормотала Энн, опустив глаза.

– А! Прощания всегда печальны… очень печальны… Для всех нас. Но вы не должны терять надежду, что ваш друг скоро возвратится. А куда он – или, быть может, это она? – отправился?

– Я не знаю, ваше величество.

– Вы не знаете? Как же так?

– Он моряк с корабля «Виктория».

– Этим он по праву может гордиться, – сказал король, заметно проявляя интерес. – Это ваш брат?

Энн хотела объяснить, кем доводится ей Боб, но только мучительно покраснела и почувствовала, как ее обдало жаром.

– Так, так, так. И как же его имя?

Как ни была Энн смущена и подавлена, женская интуиция подсказала ей, что будет совсем неплохо, если король узнает про Боба, и ответила:

– Его зовут Роберт Лавде, ваше величество.

– Лавде? Хорошая фамилия. Я ее не забуду. А теперь утрите ваши глазки и перестаньте проливать слезы. Лавде… Роберт Лавде.

Энн присела в реверансе, король благосклонно улыбнулся и возвратился к своему спутнику, которым, как потом оказалось, был доктор ***, придворный врач из Глостерского замка. Этот господин успел тем временем наполнить целебной водой небольшую флягу и бережно спрятать ее в карман. Король подошел к нему, и они удалились вместе. Энн уже справилась с волнением и, тихонько последовав за ними, успела увидеть, как они сели в ожидавшую их в конце проулка карету.

Совсем забыв про фургон, с которым она собиралась возвратиться домой, не замечая ничего вокруг, Энн стрелой летела по дороге, а когда опомнилась, увидела, что до Оверкомба уже так недалеко, что ждать фургона не было никакого смысла. После столь утомительного и печального дня она снова была полна бодрости и возвращалась домой окрыленная надеждой: в своих мечтах она уже видела Боба, возведенного специальным приказом короля в чин адмирала или получившего какую-то другую не менее чудесную награду, в результате чего осуществлялось самое заветное ее желание – Боб оставался дома и никогда больше не должен был уплывать в море. Поскольку Энн не принадлежала к женщинам, способным долго предаваться сумасбродным мечтам, еще не дойдя до дома, подумала, что король, вероятнее всего, уже успел позабыть и ее самое с ее тревогами, и имя ее возлюбленного.

Глава 35

На сцене появляется незнакомый матрос

Обычная летняя суета понемногу улеглась, и последние две недели сентября протекали сравнительно тихо. А в начале октября королевское семейство покинуло курорт, и почти одновременно с ним снялся с места и немецкий легион вместе со всей артиллерией. Но драгуны все еще оставались в своих казармах в предместье города, и Джон Лавде приносил Энн каждый номер газеты, который ему удавалось где-нибудь раздобыть, особенно если в нем содержались какие-либо сведения о находящихся в плавании судах. Благодаря этому встречи их участились, и Джону в эти минуты порой приходилось нелегко: он испытывал неловкость и смущение, ибо не умел кривить душой, а должен был скрывать от Энн свою к ней любовь.

Интересы Энн не были теперь ограничены узким миром Оверкомба и близлежащего городка – они становились поистине общеевропейскими, но в течение всего октября о Нельсоне и его флоте, блокировавшем Кадис, не поступало никаких сообщений. По адресу Бонапарта отпускались обычные шутки – и с особенным удовольствием после того, как стало известно, что вся французская армия показала спину в Булони и отступила к Рейну. Затем стало известно о продвижении Бонапарта через Германию и вступлении в Австрию, но о «Виктории» не было ни слуху ни духу.

В начале осени Джон пришел с вестью, которая напугала и ошеломила Энн: австрийский генерал Макк сдался в плен со всей своей армией. Снова стали возрождаться прежние опасения, ожил страх перед вторжением неприятеля.

«Не утомленный ожиданием предстанет теперь перед нами тот, с кем нам предстоит сразиться, а окрыленный только что одержанной им победой», – писала газета. Впрочем, эти столь унылые напевы к концу той же недели сменились другими, звучавшими уже в мажорном тоне. В тот самый день, когда армия генерала Макка слагала знамена к ногам победителя, Боб Лавде и его товарищи нанесли Бонапарту такой удар, который навеки сокрушил его морскую мощь. На четвертый день после получения печальных известий о событиях в Австрии капрал Тьюлидж прибежал на мельницу сообщить о том, что в понедельник в одиннадцать часов утра в Фальмут прибыл лейтенант Лапенотьер со шхуны «Пикл» с донесением о морской победе и что все почтовые кареты на дороге между Уэссексом и Лондоном испещрены сделанными мелом надписями: «Великая победа!», «Ура! Ура!» – и другими в том же духе и весь народ в Оверкомбе в страшном волнении и жаждет узнать подробности.

В пятницу после полудня появился Джон и принес самые достоверные вести о Трафальгарской битве и смерти адмирала Нельсона. Капитан Гарди остался жив, хотя был на волосок от гибели: выстрелом сбило пряжку с его башмака. Прошел слух, что самое кровопролитное сражение разгорелось на борту «Виктории», однако списки убитых и раненых еще не были опубликованы – известно было только приблизительное количество жертв на некоторых кораблях.

Все небольшое семейство мельника проводило дни в мучительной неизвестности и в самом напряженном ожидании. Джон наведывался на мельницу каждый день, но прошло больше недели, прежде чем новые вести достигли Англии, но и эти сведения были очень скупы: стало известно только, что тотчас после сражения на море разыгрался шторм и многие трофеи погибли. Энн молча внимала этим сообщениям: лицо ее оставалось непроницаемым, но какой-то внутренний голос, казалось, нашептывал ей в уши, что Боба больше нет в живых. Мельник Лавде снова и снова ездил в Постхем к сестрам капитана Гарди узнать, не получили ли они каких-либо более надежных известий, чем эти случайно долетавшие до мельницы слухи, однако в семействе капитана также ничего не было известно, и никто не мог развеять тревоги мельника. А когда в конце ноября адмирал Коллингвуд опубликовал наконец список убитых и раненых, это ничем не помогло семейству Боба Лавде, так как в списке стояли лишь имена офицеров; друзьям же и близким рядовых матросов и солдат морской пехоты предоставлялось в то доброе старое время право узнавать о понесенных ими утратах любыми имевшимися в их распоряжении способами.

Чем сумрачнее и короче становились зимние дни, тем больше укоренялась в душе Энн уверенность в гибели Боба. Он был не из числа тех осторожных людей, которые не станут подвергать себя ненужному риску, а уже стало известно, что команда корабля «Виктория» потеряла сто пятьдесят человек убитыми и ранеными. Кто бы ни заглянул в эти дни в комнату Энн, он мог убедиться в том, что ее излюбленным чтением стала «Погребальная служба для тех, кто скончался в открытом море», начинавшаяся словами: «Мы предаем его тело глуби морской». В начале декабря несколько кораблей, овеянных славой победителей, возвратились в свой порт, но «Виктории» среди них не было, и многие считали, что этот благородный корабль, обессиленный жестоким сражением, затонул во время разыгравшегося вслед за битвой шторма. Так думали до тех пор, пока в городе и в порту не пронесся слух, что корабль этот видели в Ла-Манше. А через два дня «Виктория» вошла в Портсмутскую гавань.

После этого в газетах стали появляться письма оставшихся в живых моряков, однако от Боба не промелькнуло ни единой весточки, хотя Джон, продолжая неизменно приносить Энн газеты, неустанно следил за всеми сообщениями. Иной раз Джону приходило на ум, что брат его, быть может, цел и невредим, но, верный своему намерению отказаться от Энн и оседлой семейной жизни, сознательно не торопится сообщить о себе. Если это было действительно так, то Боб, по мнению Джона, поступал крайне опрометчиво: ведь достаточно было взглянуть на прекрасное лицо его жертвы, чтобы понять, как тяжко ей это состояние неизвестности, да и вся семья жила в постоянной тревоге.

Был погожий декабрьский день. Первый снежок только что лег на землю, и ветви яблонь в саду мельника обросли с одного боку белым пушком, хотя на верхушках более молодых деревцов еще трепетали последние листья. Какой-то невысокого роста человек в форме моряка королевского военного флота отворил калитку во двор мельницы и направился к дому. Но, увы, это был не Боб. Мельник поспешил выйти к нему навстречу и провел его в комнату, где уже собралось все семейство: Джон, миссис Лавде и Энн.