Томас Гарди – Старший трубач полка (страница 54)

Поднявшись в свою одинокую светелку, Энн распахнула окно – сон бежал ее глаз. Сообщение о появлении «Черного бриллианта» медленно, исподволь наполняло ее душу мучительной тревогой, еще более тягостной, чем внезапный испуг. Ее окно выходило в сад, погруженный сейчас во мрак: на всем лежала огромная тень холма и тени деревьев, – и Энн, облокотившись о подоконник, чутко прислушалась. Малейший шум, долетавший со стороны дороги, был ей отчетливо слышен, а вот с противоположной стороны тарахтение мельничного колеса и шум стремительно падавшей воды заглушали все звуки.

Но вот оттуда, где прежде царила тишина, до нее сначала донесся какой-то легкий шум, а потом и едва различимый звук шагов. В первую минуту она попыталась уверить себя, что это какие-нибудь запоздалые гуляки возвращаются из Бедмута. Но увы! Для подвыпивших односельчан шаги звучали слишком ровно и четко. Энн быстро обернулась, задула свечу и снова прислушалась. Звук шагов доносился с большого тракта – еще оставалась надежда, что те, кто там шел, не свернут на мост, ведущий к мельнице, а может быть, даже пройдут мимо, не заметив моста. Но и эта надежда не оправдалась: шаги раздались на мосту и стали приближаться к мельнице. Сердце Энн бешено колотилось: откуда вербовщики, люди, чужие в этих краях, могут знать, что именно здесь, на мельнице, они найдут моряка? Ведь Лавде-младшего теперь никто никогда не видел одетым иначе, чем простым мельником, как его отец.

– А почем я знаю, туда ли мы пришли, – послышался голос.

– Так это же мельница, – заметил другой.

– Да их здесь пропасть, этих мельниц.

– А ну давай сюда фонарь.

Двое подошли к каретному сараю на другом конце двора и направили свет затемненного прежде фонаря на переднюю стенку стоявшего там фургона.

– «Лавде и сын. Оверкомбская мельница», – прочел один из них вслух. – «Сын» – видите, недавно приписано. Его-то нам и надо.

Он повернулся, чтобы опустить шторку фонаря, но лучи успели выхватить из темноты фигуры двух морских офицеров и не меньше взвода солдат морской пехоты.

Энн не стала больше медлить. Когда Боб оставался дежурить на мельнице, как было в эту ночь, то далеко не все время проводил в мукомольне, а частенько сидел у себя в комнате. Это была уединенная каморка, помещавшаяся над пекарней, и попасть туда можно было, только спустившись по главной лестнице и поднявшись по стремянке. Энн в полном мраке спустилась вниз, взобралась на стремянку и увидела полоску света под дверью жилища Боба. Окно каморки выходило в сад, и поэтому вербовщики еще не могли видеть свет от горевшего там ночника.

– Боб, Боб, милый! – зашептала Энн в замочную скважину. – Потуши свет и беги через заднюю дверь.

– Это зачем же? – удивился Боб, неторопливо вытряхивая пепел из трубки.

– Вербовщики!

– Они уже явились? Черт побери, кто же это мог шепнуть им про меня? Хорошо, душа моя. Я их не боюсь.

Энн, не помня себя, соскочила со стремянки и опрометью бросилась к задней двери. Поспешно отодвинув засов, чтобы Бобу не тратить на это время, она тихонько приотворила дверь, подготавливая все для его побега, но не успела убежать, как чьи-то руки просунулись снаружи в щель, схватили ее за плечи, и она услышала голос:

– А вот и он! Смотрите-ка, какой предусмотрительный молодой человек!

Энн в эту минуту не думала о себе, хотя державшие ее руки довольно крепко стискивали плечи. Повернувшись, она отчаянно крикнула, стараясь, чтобы Боб ее услышал:

– Они у задней двери! Беги через парадное!

Но неискушенная мисс Гарленд имела очень слабое представление о хитрых повадках тех, кого она вздумала провести: для них все это было привычным делом, и они уже давно заняли все выходы из мельницы.

– Давайте сюда фонарь! – крикнул тот, кто ее держал. – Черт побери!.. Да это девушка! Я уже заметил, что тут какой-то подвох. Идите сюда! – позвал он своих товарищей к стремянке, которая вела в коморку Боба.

– Что вам надо? – спокойно спросил хозяин, отворяя дверь и появляясь перед вербовщиком во всем великолепии своего нового костюма, в котором еще недавно блистал в театре (он только собирался сменить его на рабочую куртку, когда Энн подняла тревогу).

– Этот господин, верно, не тот, кого мы ищем, – заметил один из солдат, огорошенный видом Боба.

– Нет-нет, тот самый, – успокоил его сержант. – Не горячись, петушок. Он как будто не собирается поднимать шум, и это разумно.

– Куда вы хотите меня отправить? – спросил Боб.

– Только на борт шхуны «Черный бриллиант». Если пойдешь добровольно, получишь денежную премию и будешь иметь увольнительную на берег всякий раз, как судно зайдет в порт. Ну а если нет… придется тебя связать, и тогда никаких поблажек не жди. Ну, а раз, хочешь не хочешь, идти придется, так ты, я думаю, пойдешь добровольно, если у тебя есть голова на плечах.

Такие речи задели Боба за живое.

– Ну, насчет того, чтобы меня связать, ты, приятель, не спеши. Когда я сам решу…

– Решай сейчас, пока не поздно, хвастун, – прервал его сержант.

– Кончайте болтовню! – приказал лейтенант, выступая вперед. – Взять его.

Один из солдат морской пехоты уже занес было ногу на ступеньку стремянки, но в этот миг башмак, весьма метко брошенный Бобом, вышиб фонарь из его рук. Однако вербовщики, невзирая на воцарившийся мрак, полезли на стремянку. Боб тем временем успел запереть дверь, хотя и понимал, что эта хлипкая преграда недолго будет служить ему защитой. Распахнув окно, он вскочил на подоконник и перепрыгнул с него на яблоню, не причинив себе особого ущерба, если не считать нескольких царапин да града осыпавшихся яблок.

– Он здесь! – закричали снизу те, кто видел, как фигура Боба, словно черная тень гигантского ворона, промелькнула по небу.

В ветвях яблони на мгновение стало тихо, затем беглец начал быстро передвигаться по сучьям в сторону сада, и все стоявшие внизу бросились в том же направлении, чтобы поймать его, когда спрыгнет на землю.

– Давай, давай, слезай оттуда, старина! Это был славный прыжок, ничего не скажешь! – кричали они.

Но Боб Лавде их перехитрил. Полускрытый листвой, он проворно юркнул обратно, на другой сук, откуда ему ничего не стоило перепрыгнуть на крытую соломой крышу флигеля. Преследователи не ожидали такого маневра, и Боб успел соскользнуть с покатой крыши на землю и скрыться за дверью мельницы.

– Вон он, вон он! – закричали вербовщики, поворачивая от дерева назад, к дому.

Преследователи снова зажгли фонарь и бросились вдогонку за Бобом по темным переходам мельницы. Боб вбежал в нижнее помещение, ухватился за цепь, которая поднимала мешки с мукой с нижнего этажа на верхний, и, закинув веревку, соединил мельничное колесо с лебедкой. Те из преследователей, которые вбежали первыми, еще успели увидеть ноги капитана Боба, обутые в туфли с пряжками, и проследить их исчезновение в люке среди стропил потолка: лебедка втянула его наверх, крутя, как мешок с мукой, и крышка люка захлопнулась за ним.

– Он пустил в ход лебедку и удрал! – крикнул сержант и бросился по лестнице на второй этаж, где, подняв вверх фонарь, успел осветить раскачивавшуюся в воздухе фигуру Боба как раз в ту секунду, когда она вторично исчезала только что описанным путем в люке следующего этажа.

Крышка второго люка тяжело захлопнулась за Бобом, и он снова скрылся из глаз.

Преследовать беглеца стало труднее, так как теперь к услугам вербовщиков была лишь шаткая стремянка, и они поднимались по ней с осторожностью, а когда, наконец добрались до чердака, оказалось, что он пуст.

– Он должен был отпустить цепь здесь, – сказал один из солдат, понимавший в устройстве мельниц чуть больше остальных. – Еще минута, и его расплющило бы в лепешку об эти стропила.

Все смотрели вверх: цепь с крюком, держась за которую Боб поднялся под самую крышу, намоталась вокруг барабана. Вдоль стен на невысоком помосте с дощатыми перегородками, образовывавшими нечто вроде стойл, было насыпано зерно – где ячмень, где пшеница; некоторые стойла были наполнены доверху, другие – наполовину, и больше на чердаке ничего не было видно.

– Может, он в зерно зарылся?

Все бросились к закромам и принялись рыться в золотистом зерне, но ничего – ни руки, ни ноги, ни хотя бы краешка фалды – нигде обнаружить не удалось. Покончив с зерном, осмотрели все балки и стропила, но также тщетно, и столь пустая трата времени стала уже бесить лейтенанта.

– Черт бы вас побрал, дурачье, как вы могли его упустить! Смотрите, а это что, по-вашему, такое? – лейтенант распахнул дверцу и указал на свисавшую с кранбалки веревку, с помощью которой поднимали наверх мешки с зерном, когда их подвозили к мельнице на телегах. – Вот как он улизнул. Его и след простыл.

Ворча и чертыхаясь, вербовщики спустились сначала по одной лестнице, потом по другой и выбрались из мельницы на свет божий, но беглеца уже нигде не было видно. Они направились к парадному входу в дом. На пороге их ждал мельник, натянув на себя второпях что попало.

– Твой сын ловкий малый, – сказал лейтенант, – но только для него было бы куда лучше, если бы он пошел с нами подобру-поздорову.

– Ну это как на чей взгляд, – возразил Лавде-старший.

– Я ведь знаю, что он в доме.

– Может, да, а может, и нет.

– А ты знаешь, где он спрятался?

– Не знаю, а если б и знал, не сказал бы.