Томас Гарди – Старший трубач полка (страница 53)

Энн больше ничего не сказала и, едва сдерживая слезы, стала ждать окончания спектакля. Она вдруг почувствовала, что жизнь вовсе не безоблачно прекрасна, а скорее сложна, причем слишком. Энн не следила за происходящим на сцене и страстно желала только одного: уйти и увести с собой Боба. Наконец закончился последний акт, и занавес упал, после чего стали давать оперу-буфф под названием «Ни ужина, ни песни». В этом спектакле Матильда не появлялась, и Энн опять предложила пойти домой. На сей раз Боб изъявил готовность и, сопровождая Энн, даже удвоил свою заботливость, будто хотел вознаградить ее за те минуты, когда его сердце временами было словно парализовано.

Когда они вышли на эспланаду, над морем вставала августовская луна, поднимаясь из-за горы, носившей название «Голова Святого Олдхелма». Боб невольно замедлил шаг и направился в сторону пирса. Дойдя до конца эспланады, они немного постояли молча, глядя на серебристую рябь воды, пока их внимание не привлекла узкая длинная тень, скользнувшая из-за мыса Нота по направлению к гавани.

– Что это за судно? – спросила Энн.

– Какой-то фрегат. Верно, из тех, что стоят тут на рейде, – беззаботно сказал Боб и, нежно прижав к себе локоть Энн, повернул обратно.

Тем временем мисс Джонсон, сыграв все роли, какие ей было положено, быстро переоделась и тоже покинула театр. Увидев Боба рядом с Энн в креслах, она, разумеется, не могла не предположить, что это устроено нарочно, чтобы подразнить ее, и тщеславное ее сердечко было порядком уязвлено. Мисс Джонсон, хотя дела ее теперь шли в гору, все еще не забыла (и едва ли ей удастся когда-либо это забыть) своего унизительного изгнания из Оверкомба, причем поведение Боба, уступившего настояниям брата, сильнее заставило ее страдать, чем неумолимость Джона. Покидая мельницу, она была твердо уверена в том, что Боб последует за ней и таким образом разрушит замыслы брата. Она долго ждала его, но Боб не появился.

Она прошла по набережной вдоль домов, обращенных фасадами к морю, окидывая внимательным взглядом берег, тротуар и мостовую, искрящуюся в ярком лунном свете мельчайшими кристалликами соли, осевшими на нее от морских брызг. Вдали виднелись темные силуэты прогуливающихся по эспланаде, а за ними – серое море, разделенное надвое лунной дорожкой, убегавшей, суживаясь, к горизонту.

Внезапно совсем близко от нее эту серебристую дорожку пересекли две темные фигуры, и она сразу узнала Энн и Боба. Они шли медленно и, казалось, были так поглощены беседой, что не замечали никого вокруг. Матильда замерла на месте и не шелохнулась, пока они не прошли.

– Ах как я обожаю эту парочку! – пробормотала Матильда, поворачивая обратно и стуча каблуками по тротуару с яростью, совершенно излишней при прогулке.

– И я тоже. Особенно одного из них, – произнес чей-то голос у нее за спиной, и незнакомый мужчина, обогнав ее, заглянул в ее ярко освещенное луной лицо.

– Вы? А кто вы такой? – спросила она.

– Разве вы не помните меня, сударыня? Как-то раз в начале лета мы повстречались с вами на дороге в Оверкомб.

Приглядевшись внимательнее, Матильда узнала Дерримена, одетого на сей раз в штатский костюм. А он продолжил:

– Я вас знаю – вы из здешней труппы. Могу ли я поинтересоваться, почему вы сказали, да еще таким странным тоном, что обожаете эту парочку?

– Странным тоном?

– Ну да. Так, словно вы их ненавидите.

– Не скрою, что у меня есть довольно основательные причины ненавидеть их. И у вас как будто тоже?

– Этот малый, – свирепо сказал Фестус, – явился ко мне однажды вечером объясняться по поводу этой дамы. Не успел я сообразить, что к чему, как он оскорбил меня, и не успел я схватиться с ним и задать ему трепку, как он удрал. А эта женщина надувает меня на каждом шагу. Я хочу их разлучить.

– Так за чем дело стало? У вас есть прекрасная возможность. Вон видите, там гуляет солдат? Он из морской пехоты. Каждый вечер он появляется в нашем театре на балконе. Он ведет дела с отрядом вербовщиков, который только что сошел на берег с фрегата, стоявшего на рейде в Портленде. Эти ребята частенько приезжают сюда вербовать матросов.

– Да, наши лодочники очень их боятся.

– Так ведь стоит только сказать им, что Роберт Лавде моряк, и в тот же вечер его уберут отсюда с глаз долой.

– Сказано – сделано! – заявил Фестус. – Разрешите предложить вам руку, и вперед! Они направились к сходням.

– Хороша сегодня ночка, сержант?

– Да, сударь.

– Вербуешь людишек, как я понимаю?

– Об этом не полагается говорить. Мы не принимаемся за работу раньше половины одиннадцатого.

– Жаль, что ты сейчас еще не при исполнении своих обязанностей. Я бы мог указать тебе превосходную дичь.

– Верно, эту теплую компанию, что собирается в «Старом местечке» на Ков-Роу? Я уже слыхал о них.

– Нет, не то. Поди-ка сюда. – Фестус, с мисс Джонсон под руку, поманил сержанта за собой и быстро зашагал по эспланаде. Когда они дошли до угла, впереди еще была видна неторопливо прогуливающаяся парочка. – Вот кто вам нужен.

– Как, этот щеголь в панталонах и полусапожках? Он смахивает на эсквайра.

– Год назад он был помощником капитана на «Черной чайке», но у его отца есть денежки, и он держит сыночка дома.

– Черт побери, теперь я и сам вижу, что походкой он смахивает на моряка. А как зовут этого красавчика?

– Не говорите ему! – внезапно шепнула Матильда, судорожно вцепившись в руку Фестуса.

Но она опоздала.

– Это Роберт Лавде, сын мельника из Оверкомба, – выпалил Фестус. – И вы найдете не одного такого молодчика в тех краях.

Сержант сказал, что эти сведения ему пригодятся, и они расстались.

– Ах, зачем вы ему сказали! – захныкала Матильда. – Это же не он, это она во всем виновата!

– Ну, будь я проклят! Что говорит эта актерка! Да не вы ли сами, слабодушное создание, хотели этого не меньше меня? Ну-ка признайтесь, разве не подло он поступил с вами?

Матильда, опять почувствовав себя задетой за живое, возразила:

– Мне просто не везло тогда, иначе я бы на него и не посмотрела!

– Ну так и пусть все идет своим чередом.

Глава 31

Ночные посетители

Мисс Гарленд и Боб Лавде не спеша направились к харчевне и велели запрягать двуколку. Ожидая, пока конюх подаст экипаж, они мирно беседовали с хозяином харчевни, который хорошо знал Боба и всю его семью.

– Это ты вырядился, чтобы отвести глаза вербовщикам с «Черного бриллианта»? – спросил хозяин, окидывая туалет Боба восторженным взглядом.

– С «Черного бриллианта»? – повторил Боб, а Энн сразу побледнела.

– Фрегат появился на горизонте, едва стемнело, а часов в девять вечера к пирсу причалила шлюпка с добрым десятком солдат морской пехоты – все в темных плащах.

Боб задумался, потом сказал:

– Значит, сегодня ночью пойдет вербовка, это как пить дать.

– Они вас не узнают, Боб? – встревоженно спросила Энн.

– Да разве им придет в голову, что он моряк! – рассмеялся хозяин харчевни, снова оглядывая Боба с головы до пят. – А все ж таки на вашем месте, мистер Лавде, я бы сейчас тихо-спокойно поехал прямо домой, а завтра и носа не высунул бы с мельницы.

Они тронулись в путь. Когда выехали за околицу, Энн задумчиво посмотрела в сторону Портленда. Его темная масса, подобно гигантскому киту, поднималась из моря, а на фоне ее мерцали огоньки стоявших на рейде судов.

– У вас теперь свое самостоятельное дело, вы компаньон отца. Они не могут вас завербовать, верно? – спросила Энн.

– Ну, если захотят, так могут, любовь моя. Я ведь не раз говорил, что мне следовало бы явиться самому.

– Забыв при этом обо мне?

– Вот это-то и удерживает меня дома. Если только смогу, я вас не покину.

– Одним моряком больше, одним меньше – какое это может иметь значение для целой страны! Но если вам самому этого хочется, тогда уж лучше отправляйтесь и выбросьте нас всех из головы!

Боб положил конец ее тираде, прибегнув для этого к тому нежному способу, которым пользовались влюбленные всех стран во все века. Энн больше не поминала о «Черном бриллианте», но всякий раз, когда они поднимались на холм, оборачивалась взглянуть на огни Портлендского рейда и темный морской простор.

Хоть капитан Боб и заявил, что не желает уходить в море и нипочем не оставит Энн, если только это будет хоть в какой-то мере зависеть от него, однако тут необходимо сделать некоторую оговорку. Конечно, Энн была прелестна и ее любовь могла приковать его к любому месту – это было, несомненно, так, – ну а вот работа на мельнице начинала порядком ему надоедать. Стоя возле громыхающих жерновов, облаченный в свою новую рабочую куртку, которая была не особенно ему к лицу, он теперь не раз с тоской вспоминал свою старую куртку и синюю морскую пучину. Отец сильно бы огорчился, если заметил бы в нем эту перемену, а Бобу очень не хотелось его печалить, и все же он, быть может, пошел бы и на это, однако существовало и другое к тому препятствие: Боб знал, что его брак с Энн – а он надеялся жениться на ней в будущем году, – целиком зависит от его приверженности отцовскому ремеслу. Даже если бы Бобу удалось уломать отца, миссис Лавде никогда не доверила бы судьбу своей дочери человеку, который десять месяцев в году проводит вдали от дома.

С другой стороны, хотя Боб сам (оставляя в стороне его взаимоотношения с Энн) был отнюдь не прочь вновь пуститься в плавание, мысль, чтобы попасть в руки вербовщиков, была ему ненавистна. Быть схваченным, оглушенным, связанным и против воли доставленным на корабль – нет, этого Боб как мужчина стерпеть не мог и готов был противиться этому до последнего вздоха, поэтому по дороге домой не раз останавливал двуколку и прислушивался: не раздаются ли за спиной шаги, – но все было тихо, и он заверил возлюбленную, что этой ночью, во всяком случае, им ничто не грозит. Когда они вернулись домой, мельница еще работала, но старого мельника нигде не было видно: едва заслышав стук колес на дороге, он тут же отправился на боковую, оставив мельницу на попечение Боба до трех часов ночи, после чего на смену должен был явиться старший помощник мельника, а Боб отправлялся спать, – распорядок, заведенный на мельнице с тех пор, как Боб стал помогать отцу.