Томас Гарди – Старший трубач полка (страница 35)

– Глупости, Боб! – огорченно сказал мельник.

– Нет, я не выдержу… я сорвусь с якоря.

– Да черт меня побери, разве бы я затеял эту свадьбу, если бы знал, что это выгонит тебя из дому! Слушай, Боб, я уж сумею устроить все так, чтобы ни о каком веселье и помину не было: все будет так печально, как тебе по нраву… Ну, проще говоря, как на поминках, только обещай, что ты нас не покинешь.

– Ладно, – сказал страдалец. – На таких условиях я остаюсь.

Глава 21

Взойдя на гору, он обернулся

Заключив столь торжественный договор с сыном, Лавде-старший без промедления отправился к миссис Гарленд, чтобы посоветоваться с ней, какие принять меры, дабы по возможности задушить свадебное веселье в самом зародыше.

– Понятно, что, если мы сейчас начнем веселиться, это будет оскорблять чувства Боба: получится так, будто нам наплевать, что у кого-то сорвалась свадьба, лишь бы наша состоялась, – сказал мельник. – А с другой стороны, что нам делать с тем, что припасено?

– Устройте обед для бедняков, – предложила миссис Гарленд. – Тогда уж ничего не пропадет.

– Это верно, – сказал мельник. – Бедняков сейчас столько, что они подчистят все до крошки, что ни приготовь.

– И Бобу не так будет обидно. А бедняки и не узнают, что все это добро готовилось для другой свадьбы и для других гостей. И вам их благодарность обойдется даром.

Этот тонкий ход мыслей заставил мельника улыбнуться.

– Так, пожалуй, будет не по совести. А впрочем, я ведь тоже принимал бедняков в расчет – нашим-то гостям нипочем не подобрать бы все дочиста.

Но что ни говори, а мысль эта пришлась мельнику по душе, особенно когда он заметил, с каким унылым видом бродит по дому сын-моряк, и представил себе, как в такую тяжкую минуту подействует на его издерганные нервы раздражающий звук скрипок и тамбуринов, даже если их заставить играть под сурдинку, а Боба запереть в самой отдаленной комнате, – план, составленный мельником первоначально. Поэтому он тут же сообщил Бобу о принятом им решении прибегнуть к благотворительности, дабы опустошить переполненную кладовую, и выразил надежду, что Боб не откажется принять посильное участие в таком благочестивом и унылом занятии. Боб выразил полную готовность, и все тотчас принялись за дело и стали накрывать на стол.

Быстрота, с какой была организована эта подставная свадьба, свидетельствовала о том, что достойная пара соседей заключила бы союз уже давно, подвернись им раньше какой-либо подходящий повод осуществить свое обоюдное желание сочетаться браком.

Свадьба была назначена на следующий день, и в веселый утренний час, когда стрелки часов показывали десять, скромный обряд совершился перед лицом расположившихся треугольником прихожан: основанием треугольника служила передняя церковная скамья, а вершиной – церковный вход, обращенный на запад. Миссис Гарленд, подобно королеве Шарлотте, была в муслиновой шали, привезенной Бобом из заморских стран, и в своем самом лучшем лиловом платье, из-под которого выглядывали туфельки с красными бантиками. Энн, конечно, присутствовала на церемонии, но по части туалета деликатно постаралась стушеваться, чтобы не слишком затмевать собой невесту. Пока длился свадебный обряд, у нее по временам возникало неприятное чувство, что ей не следовало бы родиться на свет, и она была рада поскорей вернуться домой.

Свадьба не привлекла к себе столь широкого интереса со стороны односельчан, чтобы оскорбить чью-то скромность. Любопытство жителей деревни было уже так насыщено зрелищем королевских кортежей и военных парадов, что свадьба гражданских лиц среднего возраста не могла считаться значительным событием и была, в сущности, интересна лишь тем, что разрешила наконец спор о том, позволит ли себе миссис Гарленд, невзирая на свое благородное происхождение, соединиться с мукомолом.

А вечером сердце Лавде-старшего взыграло от радости: толпа народа, набившись в кухню, с аппетитом поглощала что было напечено и наварено. Через три четверти часа его опасения, как бы добро не пропало даром, испарились начисто. Поскольку еда была не сопутствующим фактором, а основной целью сборища, решено было все, что не могло храниться, уничтожить в тот же день, даже если бы для этого пришлось бросить клич на больших дорогах и обыскать все канавы. Кроме бедных и нуждающихся мельник пригласил всех знакомых ему девушек из деревни и велел каждой привести с собой дружка из лагеря, что оказалось наиболее остроумным и надежным способом очистить до дна горшки и кастрюли.

Мистер и миссис Лавде, Энн и Боб стояли в гостиной, обсуждая события, происходящие в этот момент на кухне, когда в растворенную дверь заглянул Джон, еще ни разу не наведывавшийся к ним в этот день из лагеря.

– Что случилось, Джон? Почему ты не пришел раньше?

– Капитан вызывал к себе… и еще были разные дела, – ответил трубач, не выказывая особого желания распространяться на эту тему.

– Ну что же ты, заходи, – сказал мельник, видя, что сын в задумчивости остановился в дверях, облокотившись о притолоку.

– Ненадолго могу заглянуть, – сказал Джон, входя. – Прибыл приказ о выступлении, и нас всех отправляют.

– Отправляют? Куда?

– В Эксонбери.

– Когда?

– В пятницу утром.

– Всех вас?

– Да, одних завтра, а других на следующий день. Король уедет на будущей неделе.

– Очень жаль, – сказал мельник, не высказав и сотой доли своей печали в этой короткой фразе. – Уж как бы хотелось, чтобы ты побыл сегодня с нами, раз такое дело, – добавил он, отвернувшись к окну и глядя куда-то вдаль.

Миссис Лавде также выразила свое сожаление, напомнив, по-видимому, этим трубачу о только что имевшем место событии, и он подошел к ней и попытался сказать что-нибудь приличное случаю. Энн не выразила ни радости, ни печали по поводу услышанной новости, но Джону показалось, что она скорее довольна. Боб после разговора на холме держался с братом необыкновенно холодно и отчужденно, несмотря на то что последовал, в конце концов, его совету; впрочем, оценить этот совет по достоинству для него еще не пришло время. Джон же не знал, почему брат вернулся домой, и, никак не предполагая, что тот просто передумал, спросил его, когда они остались наедине:

– Ты не догнал ее?

– Я и не пытался, – сказал Боб.

– И больше не собираешься?

– Нет. Пускай себе дрейфует где хочет.

– Я очень рад, Боб, поверь. Ты правильно сделал, – с жаром сказал Джон.

Боб, однако, еще слишком любил Матильду, чтобы не сердиться на Джона, приведшего дело к печальной развязке, и старший брат тотчас это заметил и постарался насколько возможно сократить свой визит. Поэтому в тот вечер он недолго пробыл на мельнице и, уходя, неуверенно сказал, обращаясь к отцу, но поглядывая при этом на миссис Гарленд и Энн:

– Может, придете проводить нас?

Мельник ответил за всех: разумеется, они придут.

– Но ведь ты еще заглянешь к нам до тех пор? – спросил он.

– Постараюсь, – ответил Джон и, помолчав, прибавил: – А на случай, если я не приду, ты запомни: побудку трубят в половине шестого, а снимаемся мы с бивуака часов, верно, в восемь. А на будущее лето, может, наш лагерь опять будет расположен здесь.

– Хорошо бы, – сказали в один голос мистер и миссис Лавде.

Что-то в поведении Джона подсказывало Энн, что он, видимо, не собирается до отъезда еще раз побывать дома, но так как остальные ничего не заметили, то и она промолчала, и через несколько минут трубач ушел, растаяв в вечерних августовских сумерках и оставив Энн с ее неразрешенными сомнениями: что же все-таки могло означать его тайное свидание с мисс Джонсон?

А Джон пришел сообщить им, что по случаю отправки войск ему в виде особой милости разрешили провести дома весь вечер до одиннадцати часов, но Энн держалась с ним так холодно, что он совсем пал духом, и ему захотелось поскорее уйти. Поэтому он изменил своему намерению и, прощаясь, ничего не сказал. Оставшиеся же часы этой последней ночи он провел отнюдь не так, как предполагал.

Покинув лагерь, он спустился с холма и, как только совсем стемнело, присел на берегу у края мельничной запруды, откуда стал наблюдать за огоньком свечи, мелькавшим то в одном окне, то в другом, пока огонек не появился в спальне Энн, после чего она сама со свечой в руке подошла к окну, чтобы его затворить. Полоса света легла на спокойную гладь пруда, протянувшись от окна туда, где сидел Джон, и каждый комарик и мошка, каждая былинка или пузырек пены на воде становились отчетливо видны, попадая в этот дрожащий луч. Энн постояла немного, глядя в сад, не подозревая о том, что кто-то скрывается там во мраке, на том берегу, потом захлопнула окно, задернула занавески и отошла от окна. Вскоре свет потух, после чего Джон Лавде вернулся в лагерь и лег спать у себя в палатке.

Утро выдалось хмурое, ветреное в тот день, когда трубачи энского драгунского полка в последний раз сыграли побудку на оверкомбском холме. Энн спала чутко в эту ночь, зная, что наутро драгуны снимутся с лагеря, и мгновенно пробудилась при первых призывных звуках трубы. Взглянув в окно, она увидела, что мельник уже на ногах: его белая куртка маячила в глубине сада. Он стоял неподвижно, наблюдая за приготовлениями в лагере. Энн тоже пристально вглядывалась в сероватую дымку, стараясь угадать, что за ней происходит, и вскоре увидела голубой дымок походных кухонь, который почти стлался по земле, а не столбом поднимался к небу, как бывало в хорошую погоду. Затем солдаты понесли свои постели к фургонам, а другие стали сваливать в канавы всякий мусор, и вскоре вся возвышенность сделалась похожей на муравейник. Энн совсем не хотелось видеть больше Джона Лавде, но услышав, что в доме все поднялись, она неспешно принялась за свой туалет, время от времени поглядывая в окно на холм.