Томас Гарди – Старший трубач полка (страница 33)

Мельник и Дэвид, чувствуя, что их присутствие перед лицом столь высокой и чистой скорби совершенно неуместно, потихоньку ретировались за дверь, и первый тотчас поспешил схорониться в мучных недрах мельницы, неизменно служивших ему местом уединения, когда он был чем-нибудь взволнован, ибо грохот жерновов действует на нервы как бальзам для тех, чей слух достаточно приучен к их своеобразной музыке.

Боб снова поднялся в комнату Матильды, чтобы еще раз убедиться в том, что она в эту ночь даже не раздевалась, а лишь прилегла, после чего, охваченный нетерпением, вышел из дому, и, стоя на солнцепеке на склоне холма, стал поджидать Джона. Несмотря на свои расстроенные чувства, Боб все же испытал вполне законную братскую гордость, завидев статную фигуру Джона, – такой бравый у него был вид. И все же Бобу показалось, что в Джоне произошла какая-то перемена: он шел уже не такой решительной и бодрой походкой, как накануне, – а Джон приближаясь, с тревогой вглядывался в лицо брата, ожидая, когда тот заговорит.

– Ты знаешь, какая у нас стряслась беда, Джон? – спросил Боб, стоически глядя брату в глаза.

– Давай сядем, и ты расскажешь мне все по порядку, – предложил трубач-драгун, не выказывая удивления.

Они спустились в небольшой овражек, где можно было удобно расположиться. Джон растянулся на траве, распугав кузнечиков, и знаком предложил брату последовать его примеру.

– Ну, ты знаешь, что случилось? – снова спросил Боб. – Тебе уже кто-нибудь рассказал?

– Я знаю, – сказал Джон. – Она уехала, и я очень этому рад.

– Что? – привскочив от удивления, воскликнул Боб и замер, стоя на коленях.

– Это моих рук дело, – помедлив, произнес трубач.

– Твоих, Джон?

– Да, и если ты меня выслушаешь, я тебе все объясню. Ты помнишь, что произошло вчера вечером, когда я появился у вас? Помнишь, она побледнела и едва не лишилась чувств? Это потому, что она узнала меня.

Боб смотрел на брата во все глаза, и взгляд этот выражал муку и недоверие.

– Да, Боб, я знаю, тебе будет нелегко услышать то, что я вынужден сейчас сообщить, – продолжал Джон. – Но эта женщина никак не годилась тебе в жены, и поэтому ее здесь больше нет.

– Ты заставил ее уехать?

– Да, я это сделал.

– Джон! Расскажи мне все… все!

– Что ж, пожалуй, так будет лучше, – сказал драгун, устремив взгляд своих голубых глаз на голубое море, стеной встававшее вдали.

И он поведал брату всю историю мисс Джонсон и драгунов энского полка, и каждое произносимое им слово ранило его сердце не меньше, чем сердце брата, который ему внимал, и не могло быть сомнения в том, что Джон поступил жестоко лишь для того, чтобы сделать доброе дело. Даже Боб, несмотря на свое горе, слушая взволнованный голос Джона, не мог не понять, каким тяжким испытаниям подвергался его брат в эту ночь. Веления долга должны были быть неотразимы, чтобы оправдать подобный образ действий, но драгун, проявляя вполне понятную сдержанность, оценить которую по заслугам его брат был в эту минуту не в состоянии, упомянул лишь вскользь о причинах, принудивших его так поступить. Да и в самом деле любой, даже менее скромный мужчина, чем Джон, нашел бы весьма затруднительным в столь исключительных обстоятельствах искать себе оправдание в глазах влюбленного за счет репутации дамы его сердца, и потому не приходится удивляться, что Роберт вскочил и, сделав несколько шагов в сторону, сдавленным, каким-то чужим голосом спросил:

– В котором же часу все это произошло?

– Около часу ночи.

– Как же ты помог ей уехать?

– У меня было освобождение, и я отнес ее сундучок на почтовую станцию. Она должна была уехать на рассвете.

– Но у нее не было денег.

– Были. Я позаботился об этом. – Джон мог бы прибавить, что, движимый состраданием, отдал ей все деньги, какие у него имелись, и остался с восемнадцатью пенсами в кармане, но не упомянул об этом. – Теперь уже все позади, Боб. Садись, потолкуем лучше, как прежде бывало.

– Ах, Джон, тебе легко так говорить, – сказал расстроенный моряк. – Суди как хочешь, а по-моему, ты поступил жестоко. В конце концов, для меня она была достаточно хороша. Зачем я только все это узнал! Зачем тебе понадобилось вмешиваться, Джон? Ты не имел права, не спросясь меня, так резко менять курс моих личных дел. Почему ты попросту не рассказал мне все, что знал, а я бы уж действовал по собственному усмотрению? Ты выгнал ее из дома, это ужасно! Ах, если бы только она пришла ко мне! Почему она не пришла ко мне?

– Она понимала, что следует поступить как раз наоборот.

– Все равно я разыщу ее, – сказал Боб твердо.

– Поступай как знаешь, – сказал Джон, – но я от души советую тебе оставить все, как есть.

– Нет, не оставлю! – запальчиво возразил Боб. – Ты сделал меня несчастным, и совершенно зря. Говорю тебе, она была достаточно хороша для меня, и пока я ничего не знал, какое это могло иметь значение? Я еще не встречал женщины, с которой мне было бы так легко и приятно, и она тоже любила веселые песни, как и я. Нет, я разыщу ее!

– Ох, Боб, я никак этого не ожидал! – сказал Джон.

– Это потому, что ты плохо знаешь судно, которым взялся управлять. Могу я попросить тебя об одолжении? Могу? Не говори о ней дурно никому у нас в доме.

– Само собой разумеется, не скажу. Я потому и старался, чтобы она уехала незаметно. Никто не должен говорить о ней дурно, чтобы избежать всяких сплетен.

– Тем лучше. Но я отправлюсь за ней и женюсь на этой девушке.

– Ты об этом пожалеешь.

– А это мы посмотрим, – твердо заявил Боб и решительно зашагал к мельнице.

У Джона не хватило духу пойти следом: едва ли имело смысл пытаться его урезонить, – и, словно каменный истукан, он остался недвижим на холме.

А Боб лишь на минуту забежал домой, чтобы собрать себе кое-что в дорогу и сказать отцу, что он снова отправляется на поиски Матильды. Через десять минут с узелком в руке Боб вышел из дома, и Джон видел, как он направился прямиком через поле к большому тракту.

«Вот и все, чего я добился!» – сказал себе Джон и, задумчиво поправив ворот, который вдруг сдавил ему шею, стал спускаться с холма.

Глава 20

Как они нашли способ уменьшить размеры бедствия

Тем временем Энн Гарленд возвратилась домой и молча села в углу, утомленная беспорядочными поисками Матильды. Пока ее мать перебирала вслух всевозможные причины исчезновения мисс Джонсон, какие только в состоянии был измыслить человеческий разум, Энн отвечала ей односложно, но не потому, что вопрос этот совершенно ее не интересовал, а потому, что ее мысли были слишком заняты другим. Затем в дверь заглянул Лавде-старший, и миссис Гарленд тотчас исчезла, после чего вдова и мельник довольно долго просидели, затворившись вдвоем. Энн вышла в сад и устроилась под раскидистым деревом, чья ветвистая крона с детских лет не раз служила ей приютом. Она то и дело поглядывала на дом, но не на то его крыло, которое занимали они с матерью, а на жилище мельника, ибо каждую минуту невольно ждала, что оттуда появится кто-то и с искаженным от горя лицом возвестит страшную причину таинственного исчезновения.

Каждый звук заставлял ее настораживаться, поэтому, услыхав стук копыт на дороге, она стремительно обернулась и увидела Фестуса Дерримена верхом на кобыле таких гигантских размеров, что, стоя за высокой и густой живой изгородью, он мог окинуть Энн взглядом с головы до пят. Она тут же отвернулась, но уловка ее была тщетной, ибо нисколько не помешала Фестусу продолжать пялить на нее глаза.

– Я же видел, как вы обернулись! – сердито воскликнул Фестус. – Что я такого сделал? Почему вы отворачиваетесь от меня? Послушайте, мисс Гарленд, это нечестно. Почему вы поворачиваетесь ко мне спиной! – Энн не изменила положения, и он продолжил: – Ей-богу, это даже ангела может вывести из себя. Ну вот что я вам скажу, мисс Гарленд: я буду тут стоять хоть до вечера, пока вы не обернетесь. Вы же знаете мой характер: сказано – сделано.

И Фестус поудобнее уселся в седле, отломил веточку боярышника и принялся что-то напевать себе под нос, давая понять, насколько он безразличен к полету времени.

– Зачем вы сюда явились и почему вам так необходимо смотреть на меня? – спросила Энн, когда ее терпение иссякло, и, встав, она повернулась лицом к Фестусу с уверенным и независимым видом, проистекавшим от сознания, что их разделяет живая изгородь.

– Ага, я ведь знал, что вы обернетесь! – вскричал Фестус, и его сердитая красная физиономия расплылась в улыбке, обнажившей белые зубы в рамке розовых десен.

– Что вам нужно, мистер Дерримен? – спросила Энн.

– «Что вам нужно, мистер Дерримен?» Нет, вы послушайте только! Так-то вы меня привечаете?

Высокомерно кивнув ему на прощание, Энн двинулась прочь.

– Я знаю, чем это объясняется: только что услышал кое-что, – продолжил великан, наблюдая за ее движениями в полной готовности вот-вот снова вспыхнуть. – Мой дядюшка проболтался. Он был здесь вчера ночью и видел вас.

– Вот уж неправда! – сказала Энн.

– Бросьте! Дядюшка видел, как трубач Лавде любезничал здесь в саду с одной особой, очень похожей на вас, а когда он появился, вы убежали в дом.

– Это ложь, и я не желаю вас больше слушать.

– Клянусь честью, мне это сказал дядюшка! Как вы могли так поступить, мисс Гарленд, когда я с радостью готов был найти с вами общий язык! А ведь у меня хватит денег купить всех этих Лавде со всеми потрохами! Какая же вы простушка – предпочесть мне какого-то Лавде! Ну вот, я вижу, теперь вы рассердились, потому что я назвал вас простушкой, а я совсем не то хотел сказать, я обмолвился. А хотел я сказать, что вы простодушны и доверчивы, как… как бутон розы! Ладно, ладно, бегите! – крикнул он вслед Энн, устремившейся к калитке. – Все равно никуда от меня не денетесь. С чего это вы такая гордая, что даже не можете побыть со мной? Но я скоро положу этому конец: женюсь на вас, сударыня, если только захочу, вот увидите!