Томас Гарди – Старший трубач полка (страница 28)

Такую пылищу поднимали на дороге колеса экипажей, с тех пор как Двор обосновался в близлежащем городке, что ягоды ежевики, свисавшие с кустов живой изгороди и дружелюбно касавшиеся лица путника, стали серыми, как церковная паутина, а придорожная трава напоминала осиновые стружки. Мельник, боясь, как бы с Бобом от непривычки править лошадьми не случилось какой беды, уговаривал его взять с собой Дэвида, но Боб, живо представив себе неуместность третьего лица при предстоящей встрече, и слышать об этом не хотел, и все обошлось сравнительно благополучно, если не считать того, что первые две-три мили, пока Боб не освоился с вожжами, колеса двуколки выписывали на дороге довольно извилистый след, а лошадка, почуяв нетвердую руку и пользуясь случаем, шарахалась в стороны от придорожных столбов, кусочка бумаги, брошенной тачки и уснувшего на обочине бродяги.

Боб приехал в Кастербридж после полудня, остановился в «Старой гончей» и направился пешком на площадь. Здесь, став на углу в своей изрядно запыленной одежде, он принялся ждать. В это время кончилась служба, и из трех церквей стали выходить нарядные, приодевшиеся для праздника в свои лучшие летние платья горожане. Когда все разошлись по домам и площадь опустела, со стороны главной старинной улицы потянуло дымком и запахом мясной подливки, а из соседней булочной пронесли лотки с пирожками, и тут Боб увидел почтовый дилижанс, поднимавшийся на мост примерно в четверти мили от площади и увенчанный мерно покачивающимися круглыми предметами, – по всей видимости, головами ехавших на империале пассажиров.

«Вот так появляется невеста перед ожидающим ее женихом!» – настраиваясь на лирический лад, сказал себе Боб и, когда запел рожок и копыта лошадей зацокали по мостовой, направился к трактиру. Там дилижанс уже поджидала толпа слуг и конюхов, лошадей принялись распрягать, а пассажиры, ехавшие до Кастербриджа, стали один за другим спускаться с империала. Боб смотрел во все глаза, заглянул внутрь дилижанса и обошел его кругом… К глубочайшему его разочарованию, Матильды не было нигде. Не было ни ее самой, ни ее багажа – не было ничего, что бы о ней напоминало, и ни возница дилижанса, ни проводник не заметили, чтобы такая особа заняла место в дилижансе, когда он отправлялся из Мелчестера. Удрученный Боб побрел прочь.

В «Старой гончей» он, совсем расстроенный, уселся вместе с хозяином за семейное жаркое, потеряв от дурных предчувствий добрую треть аппетита. Хозяин, который обедал в одной сорочке, отчасти потому, что был август, отчасти потому, что хотел воспользоваться случаем, пока еще в ней можно было показаться людям на глаза, посоветовал Бобу подождать часов до трех-четырех, когда должен был прибыть товарный фургон: могло ведь оказаться, что потерявшаяся особа выбрала другой способ передвижения. Заметив, что такое предположение оскорбило Боба, хозяйка, как женщина, знавшая лучшие времена, заверила его, что при теперешних высоких ценах на провизию очень многие благородные дамы путешествуют таким манером. Боб, имевший весьма смутное представление о сухопутных способах передвижения, с готовностью внял ее словам и решил ждать.

Он коротал время, разгуливая взад и вперед по тротуару, либо стоял, прислонившись к нагретой солнцем стене дома за постоялым двором у перекрестка. В это тихое, дремотное время после полудня на залитой солнцем улице не видно было ни души. Неподалеку от постоялого двора находилась церковь Всех Святых, и из ее растворенных окон до Боба так явственно доносилась вечерня, словно он сам присутствовал в числе молящихся при богослужении. Так, стоя на улице, он прослушал чтение псалмов, прослушал первое и второе чтение Евангелия, прослушал, как смычки и кларнеты пропели вечерний гимн, прослушал почти всю проповедь от начала до конца, и тогда только на лондонской дороге замаячил силуэт фургона.

В те времена послеобеденные службы в этой церкви, отличаясь несколько метафизическим уклоном, протекали очень сухо, и самому Провидению угодно было позаботиться о том, чтобы неподалеку от сего древнего здания разместился постоялый двор, благодаря чему всякий раз, когда воскресный фургон запаздывал (а это непременно случалось с ним в жару, в стужу, в непогоду и почти при любых прочих климатических условиях), шум, грохот и брань, сопровождавшие его прибытие и разгрузку, почти совсем заглушали голос священника и оживляли благочестивый дух паствы как раз в нужный момент. Как только приютские ребятишки начинали ерзать на скамьях, а хранение взрослых набирать силу, тут-то и прибывал фургон.

Капитан Лавде почувствовал, как поэтический восторг его приметно стынет при мысли, что та, к приему которой делались такие приготовления, может находиться в этой неуклюжей колымаге, которая медленно, со скрипом приближается к нему, однако не поддался слабости, но и не двинулся с места навстречу фургону, боясь, что Матильды не окажется и там. Наконец огромные колеса остановились у обочины, фургонщик в белой куртке и с длинным, похожим на удочку бичом слез с лошади, верхом на которой сопровождал фургон, и шесть широкогрудых битюгов, попятившись в своей упряжи, тряхнули гривами. В ту же минуту что-то мелькнуло в дверях фургона, и Боб понял, что Матильда прибыла.

Когда она начала спускаться на землю, троекратное «ура!» чуть не вырвалось из его груди, но он подавил ликующий крик, вспомнив, что сегодня воскресенье. По части туалета мисс Джонсон превзошла все его ожидания: на ней было зеленое в белую полоску платье с длинными узкими рукавами, зеленая шелковая шалька, перекрещивающаяся на груди, и в руках, затянутых в зеленые перчатки, она держала зеленый зонтик. Несколько странно было видеть, как это существо, больше всего похожее на зеленую гусеницу, появляется из товарного фургона и грациозно отряхивается от пуха и соломы, неизбежно пристававших к одеждам благородных путешественников, прибегавших к услугам этого экипажа.

– Но, моя дорогая Матильда, – сказал Боб, трижды поцеловав ее у всех на виду (практический шаг, на который он решился, подчиняясь беспощадному отказу невесты проделывать эти штуки украдкой), – почему же ты не приехала дилижансом, ведь у тебя хватило бы денег?

– Все моя противная бережливость! – с очаровательной непосредственностью воскликнула Матильда. – Но я уверена, что ты не будешь сердиться, ведь я сделала это, чтобы отложить немножко про черный день.

Боб, разумеется, не стал сердиться, хотя торжественность этой встречи несколько померкла в его глазах, но если и почувствовал легкую досаду, сейчас, конечно, было не время и не место ее проявлять. Впрочем, узнай он истинную причину, заставившую Матильду изменить свои намерения, это, пожалуй, сильно бы его поразило. Сие небесное создание так щедро распорядилось и деньгами Боба, и своими собственными для украшения своей персоны, что на почтовый дилижанс их уже просто не хватило, и ее бережливость была вызвана жестокой необходимостью.

– Я оставил двуколку в «Гончей», – сказал Боб. – Не знаю, поместимся ли мы в ней вдвоем вместе с багажом, но мне казалось, что двуколка будет выглядеть как-то приличней в воскресный день, чем тележка, а если места не хватит, я могу пойти пешком.

– Мне кажется, мы поместимся, – сказала мисс Джонсон кротко, и вскоре стало ясно, что она говорила сущую правду, ибо, когда ее пожитки извлекли из фургона и поставили на мостовую, оказалось, что они состоят из одного-единственного сундучка длиной не более восемнадцати дюймов.

– Как – это все? – спросил удивленный капитан.

– Да, все, – подтвердила невеста. – Мне, понимаешь ли, не хотелось доставлять тебе лишних хлопот, и остальное я оставила у тетушки.

– Ну, понятно, – поспешно сказал Боб. – Что ж, сундучок совсем маленький, я могу запросто донести его до трактира, так что с багажом у нас действительно не будет никаких хлопот.

Он подхватил сундучок и рука об руку с невестой направился к «Старой гончей». Через несколько минут они уже катили по Южному тракту.

Боб не слишком нахлестывал лошадку: ему многое хотелось сказать и многое услышать, а момент был для этого самый подходящий. Солнечные лучи то и дело забирались под шляпку Матильды, чрезвычайно мило освещая либо щечку, либо носик. У Матильды были зеленоватые глаза, которые, как всякие зеленоватые глаза, было принято называть карими; разрез глаз был недурен, и если их нельзя было назвать лучистыми, то сверкали они что надо. Нос был прямой и вполне удовлетворительного размера – словом, мог бы сказать про себя, что он нос как нос. У нее была довольно своеобразная манера прикрывать верхнюю губку, выпячивая нижнюю, отчего последняя казалась еще более яркой и пухлой. Порой, когда, заслоняясь от солнца, Матильда поглядывала на далекие холмы, лоб ее самовольно прорезали три вертикальные морщинки, никак не смягчавшие выражение ее лица, а если она поворачивала голову, когда Боб привлекал ее внимание к какому-нибудь предмету, шейка ее покрывалась целой сеткой мелких морщинок. Но Боб не замечал этих мелочей, да они и в самом деле не имели значения. В конце концов, разве Матильда не сказала ему, когда они сравнивали свой возраст, что ей уже чуточку за двадцать два?

Поскольку дело происходило в самом начале девятнадцатого столетия и природа еще не была открыта, Матильда не могла особенно много распространяться о великолепии холмов, о мерцании солнечных бликов в листве, о безбрежности и величии сверкающего вдали моря, что, без сомнения, имело бы место, живи она несколько позже, но тем не менее невеста старалась, как могла, поддерживать занимательную беседу и расспрашивала Боба о различных сторонах сельской жизни, которая была ей, по-видимому, совсем внове.