Томас Гарди – Старший трубач полка (страница 30)

Все, включая миссис Гарленд и Энн, уселись пить чай, и капитан Боб поместился рядом с мисс Джонсон. Энн с виду держалась очень непринужденно: ей, должно быть, удалось погасить последние искры еще тлевшего в груди чувства, грозившего было вспыхнуть вновь после возвращения Боба. Вечером, когда они опять сидели за столом, Джон, выполняя свое обещание, забежал на минутку, чтобы представиться своей будущей золовке (так это выглядело в глазах всех), в действительности же главным образом для того, чтобы перекинуться словом со своей обожаемой Энн или поймать ее улыбку. Все услышали четкие шаги драгуна под окном, и через секунду его фигура появилась в дверях. По случаю воскресенья он был в парадном мундире с галунами, в белом жилете, в белых рейтузах и в кивере с высоким плюмажем, который он тут же снял, как того требовала учтивость, а также верхняя притолока дверного проема, грозившая без всякого предупреждения погубить столь великолепный головной убор.

– А мы поджидали тебя, Джон, – сказал мельник. – И чай поэтому не убирали. Ну, иди сюда, познакомься с мисс Матильдой Джонсон… Это брат Роберта, сударыня.

– Ваш покорный слуга, сударыня, – учтиво поклонившись, произнес трубач-драгун.

В невысокой комнате с маленькими окошками сгущались сумерки, и Джон, произнося эти слова, невольно сделал шаг к мисс Джонсон, сидевшей спиной к окну. Но едва он взглянул на нее, как кивер едва не выпал у него из рук, взгляд застыл, кровь отхлынула от лица, и оно приобрело желтовато-зеленый оттенок. Молодая особа, в свою очередь вглядевшись в его черты, прошептала чуть слышно: «Это брат Роберта!» – и побледнела еще сильнее, чем драгун. Дурнота не была на сей раз притворной – мисс Джонсон и в самом деле почувствовала себя плохо.

– Мне дурно, – сказала она, с трудом приподнимаясь со стула. – Эта жара совершенно меня доконала!

Чаепитие было прервано, все вскочили, как в «Гамлете» в сцене «Мышеловки». Боб подхватил свою нареченную на руки и понес по лестнице наверх, а мельник взволнованно восклицал:

– Она жуть как устала с дороги! Я это сразу понял, когда она чуть не отдала Богу душу, оттого что замычала корова. Разве нормальную, здоровую женщину может так напугать корова?

– К тому же она, как видно, мужчин боится не меньше, чем коров, и парадный мундир Джона явно произвел на бедняжку слишком сильное впечатление, – добавила миссис Гарленд, направляясь наверх, чтобы помочь занедужившей молодой особе, болезненное состояние которой не оставляло больше сомнений.

Впрочем, в силу причудливого своенравия своей натуры мисс Джонсон так же усердно старалась теперь обратить все в шутку, как часа два назад – изобразить обморок всерьез.

Мельник и Джон стояли в растерянности посреди гостиной, которую все покинули, и Джон, поспешно обернувшись к стене, внимательно рассматривал карикатуру на Бонапарта, которую видел прежде никак не меньше ста пятидесяти раз.

– Давай-ка выпей пока что чайку, – сказал наконец мельник. – Она скоро оправится, надо полагать.

– Спасибо, мне не хочется чаю, – поспешил отказаться Джон. И ему в самом деле было не до чая – ему было в высшей степени не по себе.

В тусклом свете сумерек изумление Джона прошло незамеченным, а он, не находя выхода своему волнению, сказал, что хочет ненадолго удалиться. Он направился на кухню, но там был Дэвид; отворил дверь в кладовку, но там была служанка; заглянул в каретный сарай, но обнаружил там двух бродяг. Тогда он прошел в сад, и тут за грядкой французских бобов из груди его вырвалась самая благочестивая мольба за весь этот воскресный день:

– Боже милостивый! Что же теперь делать?

После этого он принялся стремительно шагать взад-вперед по дорожкам темного сада, не слыша журчания ручейков, такого явственного в этот тихий час, безжалостно наступая на скрипучих улиток, выползавших искать себе пропитание, и путаясь шпорами в высокой траве, отчего их колесики совсем перестали вращаться. Внезапно он услышал чьи-то шаги, и возле живой изгороди появилась фигура его брата.

– А, это ты, – сказал моряк.

– Да, это я… Вышел немного освежиться.

– Она уже совсем оправилась: я там сейчас не нужен, – вот и решил пойти в деревню навестить кое-кого из приятелей, с кем еще не успел повидаться.

Джон взял Боба за руку, но тот не понял – зачем, и был этим несколько удивлен.

– Отлично, старина – сказал Джон. – Хочешь, значит, пойти в деревню? Вернешься, вероятно, не очень поздно?

– Нет, конечно, – весело сказал Боб и отворил садовую калитку.

Джон проводил брата глазами, пока его фигура не растаяла вдали, затем повернулся и снова принялся шагать по дорожке.

Глава 18

В ночь после прибытия невесты

Джон продолжал свою одинокую невеселую прогулку до тех пор, пока ходьба не показалась ему слишком избитым и устарелым способом выражать столь новую для него печаль, и прислонился плечом к яблоне на манер подпорки. В этом положении он пробыл довольно долго, устремив взгляд на дом, темный силуэт которого поднимал вверх все свои печные трубы, скрывая от глаз расположенный на холме лагерь. Но легкий шум, долетавший с холма: пофыркивание лошадей у коновязи, голоса расходившихся по домам гостей, – напомнил Джону о существовании лагеря и о том, что по случаю приезда Матильды он получил освобождение на всю ночь, о чем из-за суматохи, разыгравшейся при его появлении, не успел никому сообщить.

Пока он размышлял над тем, как при создавшихся обстоятельствах лучше использовать предоставленную ему возможность, к дому подъехал фермер Дерримен, и Джон услышал, что он беседует о чем-то с его отцом. Старик привез, по-видимому, наконец свою шкатулку с бумагами, которую мельник должен был хранить во время его отсутствия, и в ночной тишине до Джона – которого, надо сказать, это весьма мало интересовало – отчетливо доносились бесконечно повторяемые мольбы фермера беречь шкатулку как зеницу ока от воров и пожара. Затем дядюшка Бенджи повернул обратно, а мельник поднялся наверх, чтобы надежно спрятать доверенную ему шкатулку. Весь этот разговор Джон слышал лишь краем уха, как сквозь сон, – мозг его был слишком удручен заботой.

Затем в окнах спальни, отведенной Матильде Джонсон, затеплился огонек. Это сразу вывело драгуна из оцепенения, и он крадучись, что было ему вовсе не свойственно, проник в дом. В комнатах первого этажа было темно: миссис Гарленд, Энн и мельник отправились на мост посмотреть на тонкий серп народившегося месяца. Джон на цыпочках поднялся по лестнице, осторожно прокрался по неровным половицам коридора к двери и остановился возле. Она была приотворена, и полоса света от горящей свечи лежала на полу и на противоположной стене коридора. Вступив в эту полосу света, Джон сразу увидел Матильду. Она в глубокой задумчивости стояла перед зеркалом, закинув руки за голову, сцепив пальцы на затылке, и свет свечи падал прямо на ее лицо.

– Я должен поговорить с вами, – сказал драгун.

Она вздрогнула, обернулась и побледнела еще сильнее, чем при их первой встрече, а затем, словно внезапно приняв решение, широко распахнула дверь и произнесла внешне вполне спокойно и любезно:

– Ну конечно, ведь вы же брат моего Боба! В первую минуту я и не узнала вас.

– Но теперь вы узнаете?

– Да, вы брат Боба.

– И мы с вами никогда не встречались прежде?

– Никогда, – подтвердила она, и лицо ее оставалось бесстрастным, как у Талейрана.

– Великий боже!

– Никогда, – повторила она.

– И с другими драгунами энского полка? С капитаном Джолли, например?

– Никогда.

– Вы ошибаетесь. Я позволю себе напомнить вам кое-что, – сказал он сухо. И напомнил – со всеми подробностями.

– Неправда! – воскликнула она с отчаянием.

Но она переоценила свою выдержку и не отдала должного противнику. Пять минут спустя она уже заливалась слезами и тщетно молила о снисхождении трубача, слова которого теперь звучали как приказ, хотя суровый тон их и смягчался состраданием.

Их беседа продолжалась недолго. Когда все было кончено, трубач шагнул за дверь, возле которой разыгралась эта сцена, и смахнул набежавшую слезу. Дойдя до темного чулана, он постоял там, стараясь успокоиться, а затем по винтовой лестнице спустился в пекарню, миновав таким образом парадный выход. Он увидел, что за время его отсутствия все, включая Боба, уже собрались в гостиной при свечах.

Мисс Джонсон еще до появления в ее комнате Джона послала вниз служанку сказать, чтобы ее не ждали в гостиной, так как этот вечер она предпочитает побыть одна, и Боб несколько приуныл. Мельник, которому хотелось развеять его печаль, выразил сожаление, что они не могут попеть и повеселиться как следует, так как был воскресный вечер. Тогда миссис Гарленд предложила петь псалмы: ведь если выбирать не слишком заунывные мелодии и не вдумываться в слова, то будет все равно что петь баллады.

Так они и сделали, и трубач, присоединившись к ним, тоже делал вид, что поет, а на самом деле лишь беззвучно открывал и закрывал рот. Его душа была в таком смятении, что даже присутствие Энн Гарленд не могло доставить ему радости, хотя он придерживал за уголок ее молитвенник, а девушка обращалась с ним с необычной для нее кокетливостью. Она заметила, что он чем-то удручен, и старалась, как могла, развеять его уныние, совершенно не догадываясь о его причинах.