Томас Гарди – Двое на башне (страница 4)

– Что ж, я не собираюсь есть ничего из этого! – решительно заявил Суитэн, вставая из-за стола, отодвигая стул и поднимаясь по лестнице; «другая жизненная позиция, которая была у него в крови» и которая, вероятно, была вынесена из начальной школы, подстегивала его.

– Ах, мир – неблагодарное место! Как жаль, что я не вычеркнула свое бедное имя из этого земного календаря и не уползла под землю шестьдесят долгих лет назад, вместо того чтобы покинуть свое родное графство и приехать сюда! – горевала старая миссис Мартин. – Но я говорила его матери, каково это – выходить замуж на столько ступенек выше ее. Ребенок, несомненно, такой же чванливый, как и его отец!

Однако, пробыв наверху минуту или две, Суитэн передумал и, спустившись вниз, съел весь пудинг без остатка с видом человека, совершающего великодушный поступок. Удовольствие, с которым он это сделал, восстановило согласие, не знавшее более серьезных нарушений, чем в этот раз.

– Мистер Торкингем приходил днем, – сказала бабушка, – и он хочет, чтобы я разрешила ему встретиться здесь с кем-нибудь из здешнего хора сегодня вечером для репетиции. Те, кто живет в этом конце прихода, не пойдут к нему домой, чтобы перепробовать напевы, потому что, по их словам, это очень далеко, а ведь так оно и есть, бедняги. Так что он собирается посмотреть, что будет, если он придет к ним. Он спрашивает, не хочешь ли ты присоединиться?

– Я бы так и сделал, если бы у меня не было столько дел.

– Но сегодня облачно.

– Да, но у меня бесконечные расчеты, бабушка. Пожалуйста, не говори ему, что я в доме. Тогда он не будет меня звать.

– А если он спросит, должна ли я тогда солгать, прости меня Господи?

– Нет, вы можете сказать, что я наверху; пусть думает, что ему хочется. И никому из них ни слова об астрономии, что бы ни случилось. А то меня станут называть прорицателем и все в таком роде.

– Но ведь так и есть, дитя мое. Ах, почему ты не можешь делать что-нибудь полезное?

При звуке шагов Суитэн поспешно ретировался наверх, где зажег свет, и там обнаружился стол, заваленный книгами и бумагами, а по стенам висели звездные карты и другие схемы, иллюстрирующие небесные явления. В углу стояла огромная картонная труба, которая при ближайшем рассмотрении оказалась трубой для телескопа. Суитэн завесил окно толстой тканью в дополнение к шторам и сел за свои бумаги. На потолке виднелось черное пятно копоти, и как раз под ним он поместил свою лампу, что свидетельствовало о том, что полуночное масло очень часто расходовалось именно на этом месте.

Тем временем в комнату внизу вошла особа, которая, судя по ее голосу и быстрому притоптыванию ног, была молодой и жизнерадостной девушкой. Миссис Мартин приветствовала ее титулом мисс Табита Ларк и поинтересовалась, каким ветром ее занесло в эту сторону; на что посетительница ответила, что она пришла петь.

– Тогда садитесь, – сказала бабушка. – Вы все еще ходите в Уэлланд-Хаус, чтобы читать миледи?

– Да, хожу и читаю, миссис Мартин; но что касается того, чтобы заставить миледи слушать, то нужна не менее чем упряжка из шести лошадей, чтобы убедить ее в этом.

У девушки была удивительно умная и беглая речь, что, вероятно, было причиной или следствием ее призвания.

– Значит, все та же история? – спросила бабушка Мартин.

– Да. Ее съедает апатия. Она не больна и ничем не огорчена, но насколько она скучный и унылый человек, может сказать только она сама. Когда я прихожу туда утром, она сидит в постели, потому что миледи не хочет вставать; а потом она заставляет меня приносить то одну, то другую книгу, пока кровать не окажется завалена огромными томами, которые наполовину скрывают ее, заставляя выглядеть, когда она опирается на локоть, как побитый камнями Стефан. Миледи зевает; затем она смотрит в большое зеркало; затем она смотрит на погоду, поднимает свои большие черные глаза и устремляет их на небо, как будто они там застряли, в то время как мой язык быстро-быстро произносит сто пятьдесят слов в минуту; затем она смотрит на часы; затем она спрашивает меня, что я читала. 9

– Ах, бедняжка! – сказала бабушка. – Без сомнения, она говорит утром: «О Господи, если бы это был вечер», а вечером: «О Господи, если бы это было утро», как непокорные жены во Второзаконии. 10

Суитэн, находившийся в комнате наверху, приостановил свои вычисления, поскольку его заинтересовал этот диалог. Потом за дверью послышались более тяжелые шаги, и стало слышно, как его бабушка приветствует различных местных представителей басовых и теноровых голосов, которые придают веселую и хорошо известную индивидуальность именам Сэмми Блора, Нэта Чэпмена, Езекии Байлза и Хеймосса Фрая (с последним читатель уже отдаленно знаком); кроме них появились маленькие обладатели дискантов, еще не превратившиеся в столь отличительные единицы общества, чтобы требовалась конкретизация.

– Пришел святой отец? – спросил Нэт Чэпмен. – Нет, я вижу, мы здесь раньше него. А как обстоят дела с пожилыми дамами сегодня вечером, миссис Мартин?

– Довольно утомительно возиться с этим, Нэт. Присаживайся. Ну, малыш Фредди, ты же не хочешь утром, чтобы был вечер, а вечером, чтобы снова было утро, а?

– Хм, кто же мог пожелать такое, миссис Мартин? Кто-то в нашем приходе? – с любопытством спросил Сэмми Блор.

– Миледи всегда желает этого, – вмешалась мисс Табита Ларк.

– О, миледи! Никто не может отвечать за желания этого противоестественного племени человеческого. Это не что иное, как то, что струны женского сердца подвержены многим тяжелым испытаниям.

– Ах, бедная женщина! – сказала бабушка. – Состояние, в котором она находится – ни девушка, ни жена, ни вдова, – так сказать, не лучший образ жизни для поддержания хорошего настроения. Сколько времени прошло с тех пор, как она получила весточку от сэра Блаунта, Табита?

– Больше двух лет, – промолвила молодая женщина. – Как он отправился в Африку, уже прошло, должно быть, три дня Святого Мартина. Я могу утверждать это, потому что это мой день рождения. И он намеревался выйти с другой стороны Африки. Но он этого не сделал. Он вообще никуда не вышел. 11

– Это все равно, что потерять крысу на ячменном поле, – сказал Езекия. – Он потерялся, хотя мы знаем, где он.

Его товарищи кивнули.

– Да, миледи – ходячая скука. Я заметил, как она зевнула как раз в тот момент, когда лиса с криком выбежала из Лорнтон-рощи, а гончие пробежали мимо колес ее кареты. На ее месте я бы пожил; хотя до Пасхальной недели, что говорить, не будет ни ярмарок, ни гуляний, ни праздников – это правда.

– Она не смеет. Она дала торжественную клятву не делать ничего подобного.

– Будь я проклят, если сдержал бы подобную клятву! Но вот и пастор, если уши меня не обманывают.

Снаружи послышался стук лошадиных копыт, кто-то споткнулся о скребок для ног, привязал коня к оконному ставню, дверь заскрипела на петлях, и Суитэн узнал голос мистера Торкингема. Он приветствовал каждого из предыдущих прибывших по имени и заявил, что рад видеть их всех столь пунктуально собравшимися. 12

– Да, сэр, – сказал Хеймосс Фрай. – Только мои недостатки мешали мне давным-давно собраться с силами. Я бы поднялся на вершину колокольни Уэлланда, если бы не мои недостатки. Уверяю вас, пастор Таркинхем, что мои колени как будто грызут крысы, с тех самых пор, как я под дождем подстригал кусты для нового газона, в пору старой миледи. К несчастью, когда парень молод, у него слишком мало мозгов, чтобы понять, как быстро можно растратить здоровье!

– Верно, – сказал Байлз, чтобы занять время, пока священник занимался поиском Псалмов. – Мужчина – дурак до сорока лет. Часто я думал, когда собирал сено, и поясница у меня казалась не крепче чем у змеи: «Черт бы побрал меня, если я целый год только и буду делать, что трудиться!» Я бы дал каждому простому парню по два добрых хребта, даже если переделка была бы просто липой.

– Четыре… четыре хребта! – решительно прибавил Хеймосс.

– Именно, четыре, – вставил Сэмми Блор, обладавший внушительным опытом. – Ибо вам нужен один спереди для вспашки и тому подобного, один с правой стороны для подкормки почвы и один с левой стороны для перемешивания смесей.

– Что ж, а потом я бы отодвинул дыхалку каждого мужчины на добрую пядь от его глотки, чтобы во время сбора урожая он мог дышать во время питья, не задыхаясь, как сейчас. Мне кажется, когда я чувствую, что еда проходит…

– Итак, мы начинаем, – перебил мистер Торкингем, когда он завершил поиски гимна, и его мысли снова вернулись в этот мир.

Последовавший грохот ножек стульев по полу означал, что все рассаживаются по своим местам, – этим шумом воспользовался Суитэн, пройдя на цыпочках этажом выше и прикрыв листами бумаги дыры от сучков в доске у входа, места, где не хватало ковра, чтобы его лампа не светила вниз. Отсутствие обшивки потолка внизу делало его положение почти таким же, как у подвешенного в той же комнате.

Священник объявил мелодию, и его голос разразился «Вперед, христианские солдаты!» с нотами непреклонной жизнерадостности.

К нему, однако, присоединились только девочки и мальчики, мужчины же вступили лишь ахами и охами. Мистер Торкингем остановился, и Сэмми Блор заговорил:

– Прошу прощения, сэр, будьте с нами помягче сегодня. Из-за ветра и ходьбы мое горло шершавое, как терка; и, не зная, что вы собираетесь начать в эту минуту, я не откашлялся, и я думаю, что Хиззи и Нэт тоже, не так ли, ребята?