Томас Гарди – Двое на башне (страница 13)

Он повел ее на другую сторону, где, нащупывая дорогу руками, внезапно оставил ее, появившись мгновение спустя со светом.

– Что это за место? – воскликнула она.

– Это новая деревянная хижина, – ответил он.

Она едва различала очертания маленького домика, похожего на купальную машину без колес.

– Я держал здесь наготове свет, – продолжал он, – так как думал, что вы можете прийти в любой вечер и, возможно, привести с собой компанию.

– Не критикуйте меня за то, что я пришла одна, – воскликнула она с чувствительной поспешностью. – У того, что я делаю, есть общественные причины, о которых вы ничего не знаете.

– Возможно, то, что я не знаю, во многом дискредитирует меня.

– Вовсе нет. Вам от этого только лучше. Боже упаси, чтобы я вас просвещала в этом вопросе. Что ж, я вижу, что это хижина. Но мне любопытнее подняться на вершину башни и там сделать открытия.

Он принес из хижины маленький фонарь и осветил ей путь по винтовой лестнице в храм возвышенной тайны, на пороге которого он стоял словно жрец.

Верхняя часть колонны полностью изменилась. Ваннообразное пространство внутри парапета, ранее открытое воздуху и солнцу, теперь было перекрыто легким куполом из реек, обитых войлоком. Но этот купол не был жестко закреплен. На линии, где его основание спускалось к парапету, было с полдюжины свободно лежащих в углублении железных шаров, точно пушечных ядер, и на них купол опирался всем своим весом. В боковой части купола была щель, через которую дул ветер и сияла Полярная звезда, и на нее был направлен объектив большого телескопа. Этот великолепный прибор с его полноценным набором кругов, осей и рукояток был надежно закреплен в центре пола.

– Но через эту щель можно увидеть только часть неба, – сказала она.

Астроном протянул руку, и весь купол повернулся в горизонтальной плоскости, двигаясь на шарах с грохотом, подобным раскату грома. Вместо Полярной звезды, которая заглядывала в щель сначала, теперь появились лики Кастора и Поллукса. Затем Суитэн стал манипулировать экваториалом и аналогичным образом испытал его возможности. 35

Леди была очарована; будучи довольно возбудимой, она даже один раз захлопала в ладоши. Потом повернулась к нему:

– Теперь вы счастливы?

– Но это все ваше, леди Константин.

– В данный момент. Однако этот недостаток вскоре может быть исправлен. Когда у вас день рождения?

– В следующем месяце, седьмого числа.

– Тогда все это будет вашим – подарок на день рождения.

Молодой человек запротестовал; это было уже слишком.

– Нет, вы должны принять все это – экваториал, купол, хижину и все остальное, что было установлено здесь для астрономических целей. Обладание этим оборудованием только скомпрометировало бы меня. Оно уже считается вашим, и оно должно стать вашим. С этим ничего не поделаешь. Если когда-нибудь, – тут ее голос утратил некоторую твердость, – если когда-нибудь вы уедете от меня, – я имею в виду, из этих мест, – и женитесь, и навеки поселитесь в новом доме в другом месте, и забудете меня, вы должны будете взять эти вещи, экваториал и все остальное, и никогда не говорите своей жене или кому-нибудь еще, как они вам достались.

– Хотел бы я сделать для вас что-нибудь еще! – воскликнул растроганный астроном. – О, если бы вы только смогли разделить мою славу, – при условии, что я получу ее, а я могу умереть раньше, – это было бы хоть небольшой компенсацией. А что касается моего отъезда и женитьбы, то я, безусловно, этого не сделаю. Я могу уехать, но я никогда не женюсь.

– Почему бы и нет?

– Любимая наука – достаточная жена для меня, возможно, в сочетании с небольшой теплой дружбой с одним из единомышленников.

– Кто же является этим единомышленником?

– Лично я хотел бы, чтобы это были вы.

– Вам пришлось бы стать женщиной, прежде чем я смогла бы быть им публично; или мне – мужчиной, – ответила она с сухой печалью.

– Но почему мне женщиной, а вам мужчиной, дорогая леди Константин?

– Я не могу объяснить. Нет; вы должны оставить при себе свою славу и свою науку, а я – свои проблемы.

Суитэн, чтобы отвлечь ее от меланхолии – не зная, что она сейчас да и всегда в проявлении меланхолии находила много удовольствия, – сменил тему, спросив, не следует ли им сделать некоторые наблюдения.

– Да, декорации сегодня хорошо развешаны, – сказала она, глядя на небо.

Затем они принялись разглядывать небосвод, перемещаясь от планеты к звезде, от одиночных звезд к двойным звездам, от двойных к цветным звездам, в беглой манере простого любопытства. Они погрузились в ту невидимую в другое время толпу на задних рядах небесного театра: далекие напластования созвездий, формы которых были новыми и необычными; прелестные мерцающие звезды, в течение бесконечных веков тратившие свои лучи, не вызвав ни у одного земного поэта ни единой строчки и не будучи в состоянии даровать луч утешения одинокому заблудшему страннику.

– И подумать только, – сказала леди Константин, – что весь пастуший род с начала мира, – даже те бессмертные пастухи, которые бодрствовали возле Вифлеема, – должен был сойти в могилу, не зная, что на одну звезду, которая освещала их труды, приходится сотня таких же замечательных, которые только пытались это сделать!.. Я испытываю к этому инструменту чувство, похожее на благоговейный трепет, что я должна была бы испытывать в присутствии великого волшебника, в которого бы действительно верила. Его сила настолько велика, непонятна и фантастична, что я вынуждена чувствовать личный страх, оставаясь с ним наедине. Музыка увлекла ангела вниз, сказал поэт: но что это значит по сравнению с разрушением миров! 36

– Я часто ощущаю своего рода страх перед небом после долгого сидения в наблюдательном кресле, – отвечал он. – И когда я потом иду домой, я тоже боюсь его, потому что знаю, что там есть то, чего я не могу увидеть, так же как человек, естественно, боится присутствия огромного бесформенного нечто, которое лишь слегка себя проявляет. Отчасти это я и имел в виду, говоря, что величина, которая до определенного момента обладает великолепием, за его пределами – ужасна.

Таким образом, интерес к звездным наблюдениям вел их все дальше, пока осознание того, что едва ли какое-либо другое человеческое око путешествовало в пределах расстояния в сто миллионов миль, не дало им такое ощущение изолированности этой способности, которое почти стало чувством изолированности по отношению ко всей их личности, вызывая дрожь от его абсолютности. Ночью, когда человеческие разногласия и гармонии, в общем смысле, затихают на бо́льшую часть двенадцати часов, ничто не может смягчить удар, с которым бесконечно великое, звездная вселенная, обрушивается на бесконечно малое, разум наблюдателя; именно так было и сейчас. Оказавшись ближе к необъятности, чем их собратья, они увидели одновременно и ее красоту, и ее чудовищность. Они все больше и больше ощущали контраст между своими собственными крошечными величинами и теми, в которые они безрассудно погрузились, пока их не стало угнетать присутствие необъятности, с которой они не могли справиться даже как с идеей, и которая витала над ними будто ночной кошмар.

Он стоял рядом с ней, пока она наблюдала; она – рядом с ним, когда они менялись местами. Как только под воздействием телескопа произошло освобождение Суитэна от бренного тела, и он оказался далеко в космосе, она почувствовала, что ее влияние на него сошло на нет. Он совершенно не осознавал своих земных соседей и ее саму как одну из них. Это еще больше подтолкнуло ее к неприкрашенной простоте в обращении с ним.

Тишину нарушало лишь тиканье часового механизма, приводившего прибор в суточное движение. Звезды двигались дальше, объектив телескопа следовал за ними, но их уста оставались безмолвны. Ожидать, что он когда-либо добровольно прервет паузу речью, было, по-видимому, бесполезно. Она положила ладонь на его руку.

Он вздрогнул, отвел взгляд от телескопа и видимым – почти болезненным – усилием вернул себя на землю.

– Выходите оттуда, – уговаривала она с мягкостью в голосе, которую любой мужчина, кроме неопытного Суитэна, счел бы изысканной. – Я чувствую, насколько я была глупа, что вложила в ваши руки инструмент для моего собственного уничтожения. За последние десять минут вы не произнесли ни слова.

– Я мысленно продолжал развивать свою грандиозную гипотезу. Я надеюсь, что скоро смогу опубликовать ее для всего мира. Вы что, уходите? Я пойду с вами, леди Константин. Когда вы придете снова?

– Когда ваша грандиозная гипотеза будет опубликована для всего мира.

IX

Леди Константин, если внимательно понаблюдать за ней в это время, могла бы показаться глубоко уязвленной в своей совести, особенно после описанного выше разговора. В календаре через несколько дней наступила Пепельная среда, и она отправилась на утреннюю службу с выражением искреннего раскаяния на своем взволнованном и тоскующем лице. 37

Кроме нее самой, прихожане состояли только из священника, причетника, школьников и трех живущих на милостыню стариков, которые сидели под читальней; и поэтому, когда мистер Торкингем разразился обличительными фразами Комминации, ей показалось, что почти вся их сила обрушилась на ее собственные плечи. Взглянув поверх пустых скамей, она увидела сквозь пару прозрачных стекол окна напротив юношескую фигуру на церковном дворе, и то самое чувство, против которого она пыталась молиться, снова неудержимо вернулось к ней. 38