Тома Пикетти – Общества неравенства (страница 5)
Я также буду использовать литературу, которая часто является одним из лучших источников, когда речь идет о понимании того, как меняются представления о неравенстве. В книге «Капитал в двадцать первом веке» я опирался на классические романы девятнадцатого века Оноре де Бальзака и Джейн Остин, которые дают превосходное представление об обществах собственности, процветавших во Франции и Англии между 1790 и 1840 годами. Оба романиста обладали глубоким знанием иерархии собственности своего времени. Они глубже других понимали тайные мотивы и скрытые границы, существовавшие в их время, понимали, как они влияли на надежды и страхи людей, определяли, кто с кем встречается и как мужчины и женщины планируют брачные стратегии. Писатели анализировали глубинную структуру неравенства – как оно оправдывалось, как влияло на жизнь отдельных людей – и делали это с такой выразительной силой, с которой не могут соперничать ни политические речи, ни общественно-научные трактаты.
Уникальная способность литературы отражать отношения власти и господства между социальными группами и выявлять то, как неравенство переживается отдельными людьми, существует, как мы увидим, во всех обществах. Поэтому мы будем в значительной степени опираться на литературные произведения, чтобы получить бесценные сведения о самых разных режимах неравенства. В «Судьбе и желании», великолепной фреске, которую Карлос Фуэнтес опубликовал в 2008 году за несколько лет до своей смерти, мы открываем для себя показательный портрет мексиканского капитализма и эндемического социального насилия. В книге «Эта земля человечества», опубликованной в 1980 году, Прамоедья Ананта Тоер показывает нам, как работал неэгалитарный голландский колониальный режим в Индонезии в конце XIX – начале XX века; его книга достигает жестокой правдивости, не сравнимой ни с одним другим источником. В романе «Американец» (2013) Чимаманда Нгози Адичи предлагает нам гордый, ироничный взгляд на миграционные пути ее героев Ифемелу и Обинзе из Нигерии в США и Европу, давая уникальное представление об одном из важнейших аспектов современного режима неравенства.
Для изучения идеологий и их трансформаций я также систематически и по-новому использую опросы после выборов, которые проводились после окончания Второй мировой войны в большинстве стран, где проводились выборы. Несмотря на свои недостатки, эти опросы дают несравненное представление о структуре политических, идеологических и электоральных конфликтов с 1940-х годов по настоящее время не только в большинстве западных стран (включая Францию, США и Великобританию, которым я уделю особое внимание), но и во многих других странах, включая Индию, Бразилию и Южную Африку. Одним из наиболее важных недостатков моей предыдущей книги, помимо ее сосредоточенности на богатых странах, была тенденция рассматривать политические и идеологические изменения, связанные с неравенством и перераспределением, как «черный ящик». Я выдвинул ряд гипотез, касающихся, например, изменения политического отношения к неравенству и частной собственности вследствие мировой войны, экономического кризиса и коммунистического вызова в двадцатом веке, но я никогда не занимался вопросом о том, как развиваются идеологии инегалитаризма. В настоящей работе я пытаюсь сделать это более четко, рассматривая вопрос в более широкой временной и пространственной перспективе. При этом я широко использую результаты опросов после выборов и другие соответствующие источники.
Прогресс человечества, возрождение неравенства и глобальное разнообразие
Теперь к сути вопроса: человеческий прогресс существует, но он хрупок. Ему постоянно угрожают инегалитарные и идентитарные тенденции. Чтобы поверить в существование человеческого прогресса, достаточно взглянуть на статистику здравоохранения и образования в мире за последние два столетия. Средняя продолжительность жизни при рождении выросла с примерно 26 лет в 1820 году до 72 лет в 2020 году. На рубеже девятнадцатого века около 20 процентов всех новорожденных умирали в первый год жизни, в то время как сегодня этот показатель составляет 1 процент. Ожидаемая продолжительность жизни детей, достигших возраста одного года, увеличилась примерно с 32 лет в 1820 году до 73 лет сегодня. Мы можем сосредоточиться на любом количестве других показателей: вероятность того, что новорожденный доживет до 10 лет, что взрослый достигнет 60 лет, или что пенсионер будет иметь пять или десять лет хорошего здоровья. При использовании любого из этих показателей долгосрочное улучшение впечатляет. Конечно, можно привести в пример страны или периоды, когда ожидаемая продолжительность жизни снижалась даже в мирное время, как в Советском Союзе в 1970-х годах или в США в 2010-х годах. Это, как правило, не является хорошим знаком для режимов, в которых это происходит. Однако в долгосрочной перспективе, несмотря на ограниченность имеющихся демографических источников, не приходится сомневаться в том, что ситуация улучшилась во всем мире.
Возвращение неравенства:
Первоначальные ориентиры
Среди наиболее тревожных структурных изменений, с которыми мы сталкиваемся сегодня, – возрождение неравенства почти повсеместно с 1980-х годов. Трудно представить себе решение других крупных проблем, таких как иммиграция и изменение климата, если мы не сможем одновременно уменьшить неравенство и установить стандарты справедливости, приемлемые для большинства людей в мире.
Давайте начнем с простого показателя – доли верхнего дециля (то есть верхних 10 процентов) в распределении доходов в различных местах с 1980 года. Если бы существовало совершенное социальное равенство, доля верхнего дециля составляла бы ровно 10 процентов. Если бы преобладало совершенное неравенство, она была бы равна 100 процентам. В реальности она находится где-то между этими двумя крайностями, но точная цифра сильно варьируется во времени и пространстве. За последние несколько десятилетий мы видим, что доля верхнего дециля выросла почти везде. Возьмем, к примеру, Индию, США, Россию, Китай и Европу. В каждом из этих пяти регионов доля верхнего дециля в 1980 году составляла примерно 25–35 процентов, а к 2018 году выросла до 35–55 процентов. Насколько выше может быть этот показатель? Может ли он подняться до 55 или даже 75 процентов в течение следующих нескольких десятилетий? Отметим также, что даже при сопоставимых уровнях развития наблюдаются значительные различия в величине прироста от региона к региону. Доля верхнего дециля росла гораздо быстрее в США, чем в Европе, и гораздо больше в Индии, чем в Китае.
При более внимательном рассмотрении данных мы обнаруживаем, что рост неравенства произошел за счет нижних 50 процентов распределения, доля которых в общем доходе составляла около 20–25 процентов в 1980 году во всех пяти регионах, но снизилась до 15–20 процентов в 2018 году (и, более того, до 10 процентов в США, что вызывает особую тревогу).
Кривая слона:
Трезвая дискуссия о глобализации
Возрождение внутристранового неравенства после 1980 года – это уже хорошо известное и широко признанное явление. Однако нет единого мнения о том, что с этим делать. Ключевым вопросом является не уровень неравенства, а его происхождение и обоснование. Например, вполне можно утверждать, что до 1980 года уровень неравенства доходов поддерживался искусственно и чрезмерно низким при российском и китайском коммунизме. Следовательно, нет ничего плохого в растущем неравенстве доходов, наблюдаемом с тех пор; неравенство действительно стимулировало инновации и рост на благо всех, особенно в Китае, где уровень бедности резко снизился. Но в какой степени этот аргумент верен? При оценке данных необходима осторожность. Например, оправданно ли было для российских и китайских олигархов захватить столько природных богатств и столько бывших государственных предприятий в период 2000–2020 годов, особенно когда эти олигархи часто не проявляли особого таланта к инновациям, за исключением случаев, когда речь шла об изобретении юридических и фискальных хитростей для обеспечения сохранности присвоенного ими богатства? Чтобы полностью ответить на этот вопрос, нельзя просто сказать, что до 1980 года неравенства было слишком мало.
Аналогичный аргумент можно привести в отношении Индии, Европы и США – а именно, что равенство зашло слишком далеко в период 1950–1980 годов и должно быть ограничено ради бедных. Однако здесь проблемы еще более серьезные, чем в случае с Россией или Китаем. Даже если бы этот аргумент был отчасти верен, оправдывал бы он априори любой уровень неравенства, не взглянув на данные? Например, темпы роста как в Европе, так и в США были выше в эгалитарный период (1950–1980 годы), чем в последующую фазу роста неравенства. Это ставит под сомнение аргумент о том, что большее неравенство всегда социально полезно. После 1980 года неравенство в США выросло больше, чем в Европе, но это не привело к более высоким темпам роста, а тем более не принесло пользы нижним 50 процентам распределения доходов, чей уровень жизни стагнировал в абсолютном выражении и резко упал по сравнению с уровнем жизни высокооплачиваемых граждан. Другими словами, общий рост национального дохода в США снизился, как и доля нижней половины населения. В Индии неравенство после 1980 года увеличилось гораздо сильнее, чем в Китае, но темпы роста в Индии были ниже, так что нижние 50 процентов оказались вдвойне наказаны и снижением темпов роста, и уменьшением доли национального дохода. Очевидно, что аргумент о том, что разрыв в доходах между высоко- и низкооплачиваемыми работниками в период 1950–1980 годов был слишком сильно сокращен, что требует корректировки, имеет свои недостатки. Тем не менее, до определенного момента его следует воспринимать всерьез, что мы и сделаем далее.