Том Светерлич – Завтра вновь и вновь (страница 37)
Мертвое тело остается рядом, даже когда я иду по коридорам отеля, – как черный паук, спрятавшийся под шкафом, но ты понимаешь, что он все еще где-то поблизости. Оно тоже где-то поблизости, пусть и на другом конце города. Гвендолин Такер из «Только один шанс» получила приз как лучшая кантри-исполнительница года, блог «Поляна травы» объявляет о ее восемнадцатилетии.
Я ем хрустящее печенье и смотрю, как Гвендолин Такер трахается с Джо, кровельщиком из Теннесси. Показывают краткий повтор эпизода о том, как Джо появился в программе «Только один шанс», просто по случаю приняв участие в лотерее, когда покупал хот-доги и кофе на заправке, как прошел тур голосования в интернете и через эсэмэс. Боже мой, я так долго имел дело с мертвецами, что мне казалось, будто подобное зрелище не способно выбить меня из колеи, но я никогда еще не видел обезображенный труп настолько близко, никогда не вдыхал зловоние крови. Оператор показывает городок, где живет Джо, кучку жалких трейлеров и покосившихся хибар, показывает Джо за работой, он приколачивает дранку вместе со своей бригадой и передвигается от дома к дому на «Форде F-250».
Республиканец, достойный американский гражданин. Он женат на знойной брюнетке, и та неловко смеется. «Мне как-то не по себе, – признается она, – что муж будет трахаться с Гвендолин Такер, но это же «Только один шанс», так что я им горжусь, мы заработаем кучу денег, и вообще, я ее обожаю». Все смешалось, когда я ложусь спать, – труп Болвана и убитая Твигги… Тимоти тут, Тимоти там… Все без рук и без голов, а Ханна Масси лежит в речном иле. Нужно только поверить, что этого никогда не было, и, возможно, все исчезнет. Я просыпаюсь от собственного крика.
18 марта
Симка назвал бы это посттравматическим расстройством. На полторы недели я заперся в гостиничном номере, и когда в дверь стучалась горничная, считал, что это колотит в дверь Тимоти, каждую машину под окном принимал за машину Тимоти, каждую вспышку фар – за фары Тимоти. Целыми часами я таращился в окно через щелочку в занавесках, подмечая, какие машины останавливаются на парковке, а какие отъезжают, пытался вычислить, не ему ли они принадлежат. Никто так и не появился. Полицейская машина проезжала мимо ежедневно в половине четвертого, видимо, обычный патруль, но у меня каждый раз пересыхало во рту от паники – вдруг меня выследили.
В два часа ночи я порывался признаться в убийстве Болвана, чтобы положить конец ожиданию, больше не видеть его, как только пытаюсь сомкнуть глаза, не вдыхать вонь крови, когда на самом деле в комнате пахнет лишь пиццей и кофе. В конце концов я позволил убраться в номере, и через полчаса он снова благоухал свежестью, но запах крови снова проник повсюду. Он у меня в голове, галлюцинация. Хватит, хватит!
По ночам я разговаривал с Симкой, но говорили мы о прошлом, я не сказал ему, что Тимоти убил Болвана и убьет меня. Не признался, что я жду смертного приговора в «Холидей-инн».
Я говорю с Гаврилом. Чжоу, то есть Келли, сейчас с ним. Он шлет мне из Лондона фотографии, где они вдвоем скачут по Трафальгарской площади, Вестминстерскому аббатству и катаются на колесе обозрения, как влюбленная парочка туристов. Говорю ему, что пытался связаться с Келли и все объяснить, но она не отвечает.
– Она думает, это ты его убил, – говорит Гаврил. – Я сказал ей, что это глупость, но она напугана.
– Я его не убивал. Скажи ей, что я его не – убивал.
Несмотря на браваду Гаврила, я знаю, что он в ужасе. Он говорит, что уже связался с каким-то знакомым продюсером и журналистом-фрилансером из CNN, они хотят получить запись убийства.
– Я уже подогрел интерес к этой истории: крупный бизнесмен, секс со студенткой, убийство и его сокрытие. Сказал, что это охренительная, просто взрывная новость про одного из богатейших людей в Америке. Стоит тебе заговорить, и история взлетит во всех стримах.
Гаврил просмотрел материалы по Ханне Масси, которые я ему послал, и теперь взвешивает, как на нем скажется ее убийство, как будто носит у сердца радиоактивный предмет. Мир Гаврила легкомысленен и прекрасен, по крайней мере, должен таким быть, но сейчас кузен ощутил угрозу и знает, что оказался втянутым в эти неприятности из-за меня, из-за Келли.
– Может, тебе стоило бы сюда прилететь, – говорит он. – Мы бы тебя спрятали на некоторое время. У меня есть знакомства в Бразилии, можно слетать вдвоем в Сан-Паулу, переждать всю эту канитель на пляже.
– Я не в состоянии просто ждать, – отвечаю я. – Тимоти ждал этого момента почти десятилетие. Я столько не протяну. Как и ты. Гаврил, нельзя просто исчезнуть.
– Да пошел ты, брательник. Я скину тебе денег на билет до Хитроу. Уже завтра будешь здесь. Можем поехать на поезде в Прагу и переждать на ферме у моей матери.
– Мне не следовало тебя в это втягивать, – говорю я. – Мне страшно жаль. Я не понимал, что происходит.
– Кажется, я в нее влюбляюсь, – говорит он уже после полуночи.
– В Келли?
– Наверное, как только мы закончим завтрашнюю съемку, я попробую с ней образ леди Чаттерлей. На природе.
– Боже, Гаврил. Ты вроде бы вдохновляешься Робертом Фростом.
– Этот бизнес жесток к тем, кого мы любим.
Когда смолкает его голос, тишина предутренних часов становится настолько подавляющей, что я включаю телевизор и радио с классической музыкой, снова и снова копаюсь в следах Альбион, которые я сохранил. Альбион. Каждую ночь я жду их появления – Болвана, Ханны Масси и Твигги. Стоит закрыть глаза – и вот они, эти призраки, лежат в постели рядом со мной.
Уэйверли просил найти для него призрака. Альбион. Я разворачиваю рисунки с Домом Христа и раскладываю их на диване, сканирую их и ищу совпадения по архиву изображений. Находится только картинка в низком разрешении из художественного блога Сан-Франциско, без подписи. Я пишу блогерам по указанному на сайте адресу, пытаясь навести справки об этих фото.
Я покупаю лупу и несколько часов рассматриваю каждый рисунок. Они маниакально детальные, выписана каждая досочка, на каждом листе или травинке нарисованы прожилки. Это дело рук Болвана? Подписи нет, а стиль сильно отличается от обычных работ Болвана, больше похоже на Эндрю Уайета, только с примесью кубизма, чем на обычные граффити-агитки Болвана. Тимоти? В кабинете Симки я видел «карты памяти» Тимоти, и хотя они были неплохи, но не так детальны, не настолько превосходны. Этот художник рисовал единственный дом. Превратил его в фетиш. Лишь на одном рисунке вид изнутри – это окно с намеком на деревья, частично стертая геральдическая лилия на стене и кусок дощатого пола, но нарисовано все со странного угла зрения, сбивающего с толку.
Я накрываюсь с головой одеялом, оставляя лишь щелку для притока воздуха, и загружаю Город. Соединение по постоплатному тарифу медленнее, чем по контракту АйЛюкса, я застреваю в туннеле, а потом городской пейзаж расплывается, но в конце концов появляется Город. Гринфилд, Сэйлин-стрит и парковка у ресторана «Здоровяк Джим». Я снаружи. Зима, и от губ поднимается облачко дыхания. Я огибаю парковку и подхожу к Дому Христа с боковой улицы. «Истинно, истинно говорю тебе, если кто не родится свыше, не может увидеть Царствия Божия». После пожара дом почернел – остаток спецэффектов.
От крыльца несет копотью, входная дверь обгорела до черноты. Я ввожу коды доступа Куценича и ожидаю нового взрыва и волны жара, но ничего не происходит, только ударяет в нос вонь влаги и гниения, когда я шагаю внутрь. В доме просторно и прохладно. В гостиной никакой мебели, только разводы сажи и почерневшие потолочные балки. Камин в углу превращен в алтарь, и обгоревшее деревянное распятие осталось почти в целости, не считая отсутствующей у Иисуса руки. В столовой висит почерневшая хрустальная люстра. Под ногами рассыпается пепел. На кухне пусто, лишь розетки и провода, из пола торчат газовые трубы.
Между столовой и кухней находится лестница в подвал. Оттуда тянет сыростью, но это лишь мое воображение, лишь отпечаток в АйЛюксе. Я щелкаю выключателем, но он не работает. Все погружено в темноту. По стене вместо перил идет труба. Держась за нее, я спускаюсь по лестнице и оказываюсь в непроницаемой тьме подвала, иду по бетонному полу. Еще чуть вперед, и где-то журчит вода. Нога чего-то касается, и я нащупываю фарфоровый предмет. Влажный фаянс – это протекающий унитаз у подножия лестницы. Бетонные стены на ощупь пушистые от плесени. Я обнаруживаю раковину и дренажное отверстие. И слышу звуки… Чье-то дыхание в темноте.
– Альбион?
Дыхание доносится из погреба, но когда я открываю дверь, в помещении пусто. Дыхание смолкло. Я закрываю дверь и снова слышу дыхание. Тот, кто находился в подвале, не попал в Архив, только его дыхание.
Комнаты на втором этаже не горели. В спальнях выцветшие и местами ободранные обои с геральдическими лилиями, которые я узнаю по акварелям. Альбион я нахожу во второй спальне справа. Они с Пейтон лежат на двуспальной кровати, белеют худые обнаженные тела, руки привязаны к изголовью кровати, лодыжки стерты до крови от стягивающих ноги пут. Я развязываю их руки, но все это не по-настоящему, они не настоящие, и как только я распутываю узлы, Архив перезагружается, и веревки снова на месте.