Том Нортон – Ты – мой экзамен (страница 8)

В этот момент мир для меня на секунду замер. В голове мгновенно пронеслись картинки: разбитые колени, кровь на юбке, её бледное лицо. Сердце сорвалось в бешеный ритм, ударяя по ребрам, как поршень.

– Где она?! – я почти рявкнул, не на шутку перепугавшись. – Целая? Она встать не может, ты сказала?!

– Да иди уже, спасатель Малибу, – Аня махнула рукой в сторону заднего выхода, сохраняя пугающее спокойствие.

Я не шёл – я почти бежал. Вылетел через заднюю дверь школы в пыльный двор. Здесь было тихо, только редкие птицы орали на старых акациях. Я начал кружить между гаражами и школьным забором. Минута, две, пять…

«Где она? Куда она могла деться?» – паника накрывала с головой. Я уже представлял, как она лежит где-нибудь в траве без сознания. Прошло десять минут моего лихорадочного бега с препятствиями, когда я, наконец, завернул за угол старой теплицы.

Вика сидела на облупившейся деревянной скамейке. Она выглядела… подозрительно спокойно. Никаких слез, никакой грязи. Она просто сидела, уткнувшись в телефон, и солнце играло в её волосах, выхватывая золотистые пряди.

Я подошёл к ней, тяжело дыша, чувствуя, как футболка прилипла к спине. Гнев от того, что я так сильно испугался, вспыхнул мгновенно. Я буквально плюхнулся на край скамьи, отчего она жалобно скрипнула.

– Это ты так «упала»?! – выдохнул я, глядя на неё в упор. Глаза, наверное, горели праведным гневом. – Я тут десять минут круги нарезаю, думал, ты там в скорую звонишь!

Вика медленно, словно в замедленной съёмке, подняла на меня взгляд. Её брови поползли вверх, в глазах отразилось искреннее недоумение.

– Я упала? – переспросила она, и её голос был чистым и звонким, как горный ручей.

– Аня сказала, что ты навернулась у ворот и не можешь идти! – я продолжал кипятиться, пытаясь унять бешеный пульс.

Вика на мгновение замолчала, переводя взгляд с меня на свои совершенно целые колени, а потом в её глазах мелькнула тень понимания. Она едва заметно, почти виновато улыбнулась.

– Я не падала, Дима. Всё со мной хорошо. Просто… я попросила её тебя позвать. Мне не хотелось обсуждать проект в коридоре, где на нас все пялятся.

Я замер. Слова застряли в горле. Моя злость начала стремительно испаряться, оставляя после себя странную, звенящую пустоту. Я смотрел в её карие глаза и не мог отвести взгляд. Сейчас, когда мы сидели так близко, я впервые заметил, какие длинные у неё ресницы и какая прозрачная кожа.

И тут до меня донёсся её аромат.

От неё пахло сочным, прогретым на солнце персиком – таким сладким, что сводило скулы. Но эта сладость была филигранно перемешана с резкой, благородной горечью лимонной цедры. Персик и лимон. Мягкость и характер.

Бог ты мой… Этот запах ударил в голову похлеще любого допинга. Я почувствовал, как во рту пересохло. Воздух вокруг стал густым, осязаемым. В ушах шумело так, будто я находился на глубине десяти метров под водой.

– Дим? – Вика чуть склонила голову набок, всматриваясь в моё лицо. – Ты тут вообще? Ты какой-то… застывший.

Я моргнул, пытаясь сбросить это оцепенение. Её голос выдернул меня из этого ароматного плена, но мозг всё ещё отказывался соображать. Я просто сидел в трёх сантиметрах от неё, в спортивной форме, с бешено колотящимся сердцем, и понимал, что проект – это последнее, о чём я сейчас могу думать.

– Дим? – повторила она, и в её голосе послышалось беспокойство. – Тебе плохо?

Я выдохнул, стараясь, чтобы это не прозвучало как стон.

– Со мной… – я запнулся. – Со мной всё нормально. Просто не пугай меня так больше. Слышишь?

– Слушай, я вчера полвечера просидела на паре медицинских форумов, – начала она, увлеченно жестикулируя. – Тема «Детских травм» – это только верхушка. Самое крутое – это механизмы защиты. Представляешь, наш мозг – это самый гениальный и самый трусливый цензор в мире. Когда случается что-то по-настоящему плохое, психика не может это переварить. Это как скачок напряжения, который может сжечь всю систему. И тогда включается репрессия, или вытеснение.

Она повернулась ко мне, и в её глазах вспыхнул исследовательский азарт.

– Мы забываем травмирующие события не потому, что у нас плохая память, Дим. Мы их «прячем» в подсознание, – продолжала она, понизив голос до заговорщицкого шепота. – Мозг создает зашифрованную папку, к которой у нас нет пароля. Это защитный кокон. Мы можем прожить десять лет, думая, что всё нормально, а потом какой-то запах, звук или случайное слово – как триггер – вскрывает этот архив. И человека накрывает с головой. Это называется диссоциативной амнезией. Мы вычеркиваем целые куски жизни, чтобы просто не сойти с ума от боли.

Я слушал её… или делал вид, что слушал. На самом деле слова Вики доносились до меня словно сквозь слой воды. Я «завис». Я смотрел, как шевелятся её губы, как она смешно морщит носик, когда пытается подобрать правильный термин, как солнечный блик прыгает по её ключице.

Черт. Я ведь не смотрел на неё вот так – в упор, без маски безразличия – целую вечность. Кажется, последний раз я позволял себе такую роскошь еще в начале июня.

В моей памяти всплыл тот вечер на набережной. Ростовский июнь – душный, пахнущий цветущей липой и речной водой. Я тогда часто «случайно» оказывался там в то же время, что и она. Я знал её любимое место: старая парапетная плита, чуть в стороне от шумных кафе и аттракционов. Вика приходила туда одна. Она садилась, обхватив колени руками, и подолгу смотрела на закат над Доном.

Небо тогда становилось цвета спелой сливы и жженого сахара. Она замирала, и в этом её одиночестве было столько достоинства и какой-то тихой печали, что у меня перехватывало горло. Я стоял в тени деревьев, в двадцати метрах от неё, делая вид, что переписываюсь в телефоне, а сам ловил каждое движение её головы. Она меня не замечала. Никогда.

Для неё я был просто частью школьного ландшафта, заносчивым пловцом с последней парты. Она была недоступна. Не из-за своей популярности – её у неё не было – а из-за того невидимого барьера, который она выстроила вокруг себя.

Я вспомнил, как однажды на перемене, спрятавшись за углом библиотеки, случайно подслушал их разговор с Аней. Анька тогда вовсю распекала её за то, что Вика отшила какого-то парня из параллельного.

«Вик, ну он же нормальный! Цветы приволок, в кино звал. Тебе что, вообще никто не нравится?» – возмущалась тогда подруга.

А Вика ответила так спокойно и холодно, что у меня мурашки по коже пошли:

«Ань, забудь. Мне мальчики не нужны. У меня на них нет ни времени, ни лишних нервов. У меня есть цель, а всё остальное – это просто шум».

«Мне мальчики не нужны…» – эта фраза тогда впечаталась в мой мозг, как клеймо.

И вот сейчас этот «шум» сидит рядом со ней на скамейке. А я чувствую, как мой собственный механизм защиты – тот ледяной купол, который я строил восемь лет – начинает давать трещины. От этого персикового запаха, от её горящих глаз, от осознания того, что сейчас она говорит именно со мной.

– …Поэтому я думаю, что в практической части проекта нам нужно провести тест на уровень тревожности в классе, – Вика вдруг замолчала и внимательно посмотрела на меня. – Дим? Ты меня вообще слышишь? Ты на меня так смотришь… странно.

Я вздрогнул, осознав, что слишком долго молчу, не сводя с неё глаз. Нужно было срочно выдать какую-то колкость, вернуть себе управление, но мозг выдал только одно:

– Персик… – ляпнул я, прежде чем успел прикусить язык.

Вика непонимающе моргнула.

– Что? Какой персик?

Я прокашлялся, чувствуя, как уши начинают гореть.

– Говорю… персиковый сок. Наверное, в этом сахарном тростнике, про который на географии говорили, много сахара. Короче, идея с тестом – огонь. Давай план.

Я увидел, как она облегченно выдохнула и снова потянулась к тетради. А я подумал: «Интересно, Вика, а какой механизм защиты вычеркнул меня из твоей жизни? И смогу ли я когда-нибудь найти пароль от этой твоей зашифрованной папки?»

Вика была слишком увлечена своей теорией, её пальцы быстро перебирали страницы тетради, а голос стал тише, глубже, почти гипнотическим.

– А ещё есть реактивное образование, – произнесла она, глядя куда-то сквозь меня, в пространство. – Это когда человек подменяет свои истинные чувства, которые кажутся ему неприемлемыми или пугающими, на прямо противоположные. Например, когда тебе кто-то очень сильно нравится, но ты боишься этого признания, ты начинаешь проявлять к этому человеку агрессию или подчёркнутое безразличие. Психика как бы говорит: «Нет, я его не люблю, я его ненавижу, видишь, как я груб?». Это такая маскировка, чтобы никто – и прежде всего ты сам – не догадался о правде.

Я слушал её, и каждое слово било под дых. Она буквально препарировала меня сейчас, даже не осознавая этого. Но в какой-то момент я перестал вслушиваться в смысл.

Мой взгляд замер на её губах.

Они двигались быстро, выговаривая сложные термины, и на нижней губе у неё была крошечная, едва заметная родинка. Я вдруг подумал: а какие они на вкус? Наверняка такие же, как её запах – персик с лимонной кислинкой. Умеет ли она вообще целоваться? А был ли у Вики… ну, половой партнёр?

Эта мысль обожгла мозг, как удар током. Перед глазами на мгновение полыхнуло, и я почувствовал, как футболка стала слишком тесной в плечах.

«Так, Волков, тормози! – я мысленно дал себе пощёчину. – Что за хрень у тебя в голове? Ты сидишь на школьной скамейке, обсуждаешь проект по обществознанию, а не сценарий для взрослого кино. Соберись, придурок!»