Том Холт – Шестнадцать способов защиты при осаде (страница 50)
– Тебя опять заносит, – заметил я.
– Прости. Но я серьезно спрашиваю. Мне понадобится город, когда все закончится, – ты построишь его для меня? Где угодно.
– Здесь?
– Если настаиваешь.
– Подумаю над предложением, – ответил я. – Так зачем ты хотел меня видеть?
Огуз вздохнул.
– Просто хотел сказать, что не держу на тебя зла. Попросить построить город. Я за последнее время так много разрушил, было бы неплохо что-то создать.
– Не держишь зла? Ты серьезно?
– Конечно! Ты мой самый старый друг. – Он сказал это как нечто само собой разумеющееся. – Люди в Городе тебе не друзья, Орхан. Ты, кстати, разобрался с теми ублюдками, собиравшимися тебя свергнуть?
– Да. Спасибо за помощь.
– Они-то точно не были твоими друзьями. Но какого черта. Я знаю, как ты не любишь, когда кто-то тебе подыгрывает. Так всегда и в детстве было, ты в ответ дуешься и ходишь целый день мрачнее тучки. Тебе подавай победу без оговорок – иначе какой в ней толк.
Совершенно верно. Конечно, я никогда ни в чем не побеждал Огуза, если только не жульничал. Что я и делал, когда мог. Я считаю, что победа есть победа. Жульничество – это всего лишь один из многих способов одержать верх.
– Как я уже сказал, – продолжал он, – старайся, приложи все усилия, как хочешь. Ступаешь тернистым путем – отлично. Только, пожалуйста, не дай себя убить. Мои возможности по твоей защите ограничены. Я сделаю все возможное, впрочем, – только не усложняй мне задачу.
– Не стану, поверь мне. – Я невесело усмехнулся. – Я ведь трус.
– Ты благоразумен, – возразил Огуз. – Это совсем не одно и то же. В любом случае – к черту все это. Как насчет игры в шашки со старым приятелем?
Мы играли когда-то в шашки. Я сам сделал доску и фигурки – вырезал из дерева и кости. Порой мне улыбалось выиграть. Угадайте как.
– Мне пора к своим, – сказал я.
– Не мели чепухи. Ты должен побыть здесь некоторое время. Нет, правда! Иначе будет выглядеть подозрительно.
Он был прав, как всегда.
– Кстати, как я отсюда выберусь?
– Сбежишь, естественно.
Я хмуро посмотрел на него.
– Серьезно? Это, по-твоему, не подозрительно?
– Никоим образом. Тебя спасут.
– И кто же?
– Твоя ручная обезьянка, Лисимах. – Огуз наградил меня улыбкой.
– Он погиб.
– Да если бы. Парень силен как бык. И этот клееный нагрудник спас его, никогда не видел ничего подобного. Ты придумал, так понимаю?
– Да брось. Вычитал в одной старой книге.
– Потрясающе. В любом случае мы его спасли и подлатали. Он похворает какое-то время, но ничего серьезного. Охранять его я поставил кучку никчемных пьянчуг, которые оставляют оружие без присмотра. И еще я проследил за тем, чтобы кое-кто случайно проболтался, где тебя будут держать. Думаю, с остальным он справится сам – я прав? Какой смысл иметь в сподвижниках бесстрашного героя, если у него пока еще не было шанса показать себя?
Во всяком случае, Лисимах был жив.
– Он чуть не погиб.
– А когда вернется с тобой – прослывет живым героем. Все девки будут без ума.
– Девки его не интересуют.
Огуз скорчил пресную мину.
– Робур, – сказал он и прищелкнул языком. – Ну что ж, в любом случае ему потребуется время, чтобы освободиться, так что пока мы можем перестать обсуждать дела и для разнообразия пообщаться по-людски. Для начала я бы очень хотел, чтобы ты кое с кем познакомился.
Мне нравится предугадывать, что скажет мой собеседник в следующую секунду. Хрен там плавал.
– С кем же?
– С моей женой.
Да, такое предвидеть сложно.
– Женой?
– Да, дурачина, с моей женой. С лучшей половиной меня. С любовью всей моей жизни. – Огуз усмехнулся. – Я не преувеличиваю. Жду не дождусь, когда ты ее увидишь. Она великолепна.
Чужие жены. Например – жена моего доброго дорогого друга Айхмалота, гладиатора, погибшего на арене. Он тоже так говорил: «Не могу дождаться, когда ты ее увидишь».
Та сцена из прошлого отпечаталась в моей памяти слишком хорошо. Она казалась милой женщиной – невысокая, младше его, тихая и серьезная. Какое-то время мы вели неловкий разговор, а потом Айхмалота позвали по делам, и наступила напряженная тишина, когда чувствуешь себя неловко наедине с женой лучшего друга. И вроде как хочется быть дружелюбным, но все равно держишься настороже. Некоторые мужчины – как хорошо воспитанные собаки, которые знают, что их дело – гоняться за овцами, но не за вот этими овцами. Я и в лучшие свои годы никому не нравился – бо´льшая часть моей жизни прошла среди робуров. Во-первых, это незаконно. Во-вторых, это крайне маловероятно. Робуры выше, сильнее, мускулистее, безупречно сложены и всегда в форме. Даже Фаустин сильнее меня. Я привык думать о себе как о некрасивом, даже уродливом, смешном, комичном человеке, подходящем для разных дел, но не
Так или иначе, через некоторое время нам пришлось начать разговор, прежде чем эта злая тишина не закостенела окончательно. Мы поболтали о том, каково нам, млеколицым, приходится в Городе, об Айхмалоте – оказалось, что на самом деле он ей не сильно-то и нравился (вслух она этого не сказала). Она вышла за него замуж, хотя были альтернативы получше; почему он был от нее без ума, она понятия не имела, но он был, так что это ничего. Большинство робурских женщин, у которых гораздо больше возможностей для выбора по жизни (по крайней мере, на некоторых этапах), скорее терпят, чем любят. Быть любимой, сказала жена Айхмалота, облегчает жизнь: это одно из тех иррациональных преимуществ вроде как родиться богатой или красивой. Если тебя любят, жизнь почти не воспринимается как бесконечная борьба каждый божий день.
– Мне-то о таких вещах неоткуда знать, – заметил я, и тут же прикусил язык.
Она посмотрела на меня и потом сказала:
– Ну да. Считай, тебе повезло.
Разговор будто бы зашел в тупик.
– Но ведь ты только что сказала, что любовь все делает легче, – заметил я.
– О да, – ответила она, – так и есть. Но это большая ответственность.
– Никогда не думал в таком разрезе, – признался я.
– Как я уже сказала, – ответила она, – тебе повезло. Будучи любимым, ты отягощен ответственностью. Ты взял на себя обязательство длиною в жизнь. И когда дело заходит в тупик и кажется глупым продолжать, ты не можешь выпить цикуту или вскрыть вены – нельзя просто бросить все без повода. Ты в западне. Твой корабль ушел без тебя.
Что за странный разговор, подумал я.
– Конечно, ты мужчина, – продолжала она, будто бы с легким упреком, нежно, но твердо. – У тебя куда больше степеней свободы. Нужно быть женщиной, чтобы понимать, каково это – застрять, увязнуть без надежды на освобождение. Думаю, как-то так чувствуют себя преступники, приговоренные к острогу лет этак на сорок.
– И тот, кто любит тебя, становится тюремщиком, – сказал я, медленно кивнув.
Наверное, даже хорошо, что в тот момент вернулся Айхмалот. Он был весел, вовсю улыбался – ему только что перепал негаданный заработок. Помню, он принес ей яблоко.
Итак, Огуз представил меня своей жене.
Есть такое выражение – «трофейная жена». Избранницу Огуза тогда можно было на всех основаниях назвать триумфальной аркой – живым напоминанием того, сколь далеко зашел мой друг и какой огромный путь еще только готовился одолеть. Красивая – неподходящее слово.
Несколько лет назад, когда было пора императору выбирать себе жену, он отправлял посланников по всей Империи выбирать девушек – тысячи, десятки тысяч. Их посылали в региональные центры, где отделяли зерна от плевел, и самые сливки отправляли в региональное командование, откуда лишь десять процентов попадали к губернатору провинции, который выбирал десять лучших; их передавали в управление округа; в итоге около пяти сотен оказывались в Городе, где комитет Дома сокращал количество до двух сотен и специально уполномоченные выбирали семьдесят пять для смотра в приемной камергера, после чего их оставалось сорок пять, из которых уже выбирал император. Жена Огуза попала бы сразу как минимум к уполномоченным, невзирая на легкое кожное заболевание, и, вероятно, к камергеру.
Не могу сказать, что мне нравятся красивые люди. Сдается мне, на них я держу обиду против собственной воли. Из всех привилегий врожденная красота задевает меня пуще всего. Я знавал очень богатых людей – девять из десяти были законченными ублюдками по сути своей, но сколоченное состояние вроде как превозносило их немного над мерзкой натурой, и утешала лишь мысль, что они могут лишиться его за считаные часы и отправиться назад, в гадючье гнездо, подгоняемые пинками. Я знал сыновей знати – их труднее принять, но как-то же я ужился и с Нико, и с Артавасдусом; стоило узнать их поближе, как я быстро научился игнорировать классовые различия и сосредотачиваться на том, что у меня с ними общего. Возмутительно умные люди хуже, но довольно многие из них хотят лишь добра, и у них, как правило, есть недостатки (внешний вид, манеры, социальные навыки), позволяющие простить их. Но с красивыми людьми сложнее всего. Если не закрыть глаза, не отвести взгляд – нипочем не сможешь отделаться от ужасного факта, разящего точно обух, что перед тобой кто-то, отделенный огромной, неодолимой пропастью. И что самое обидное – этот кто-то не сделал ровным счетом ничего, чтобы это превосходство заслужить. Жена Огуза – ее звали Сичель-Гаита – была именно такой породы. Не стану и пытаться описывать ее – еще не придумали слов, что передали бы в полной мере все мое напряжение от нахождения рядом с ней. Мне было стыдно смотреть на нее.