Том Холт – Шестнадцать способов защиты при осаде (страница 42)

Но что с того? Я управляю Городом. Все должны делать то, что я говорю, и для меня не проблема отдать прямой приказ об открытии врат, так ведь? Так, да не так. Я подумал о том, что будет, если меня убьют или создадутся условия, при которых я не смогу править и приказывать. Командование перейдет к Нико или Фаустину, или еще кому-то, кто будет жив; стража ворот, вероятно, не узнает о произошедшем сразу – придется верить кому-то на слово, что я мертв и заместитель вступил в права. То есть поле для обмана огромно, а Город просто кишит актерами – с Ипподрома, из Оперы, из театра Комедии и Трагедии, признанного лучшим в мире. Один из любимейших публикой жанров – пародии; сам я никогда не понимал, что в них такого, но тьма народу готова была платить деньги, чтобы посмотреть, как человек выряжается в кого-то другого. Стоило иметь в виду, что стражи на воротах видели меня разок-другой от силы, да и то – на пару минут и с большого расстояния. Став публичной фигурой, я заслужил сомнительную честь стать объектом для пародий и должен сказать: непременно найдется кто-нибудь, кто в моем образе выглядит правдоподобнее, чем я сам. Так что я, умник хренов, был просто обязан придумать дополнительные меры предосторожности. Никто, даже я, не мог самостоятельно дать команду открыть ворота. Обязательным было присутствие двух уполномоченных офицеров из утвержденного мной списка – Нико, Артавасдуса, Фаустина, Арраска и Бронеллия (непременно – оба разом, а не кто-то один) – вместе с дежурным, ответственным за эти конкретные ворота в свою конкретную смену. О такой мелочи, как письменный приказ с Великой Печатью, я даже не упоминаю.

Я объяснил все это Огузу. Он закатил глаза и сказал что-то про горе от ума. Трудно с ним не согласиться.

– Раз ты этот порядок утвердил, – сказал он, – тебе никто не помешает его заменить каким-то другим.

– Не совсем, – ответил я. – Это будет выглядеть подозрительно. И, как ты только что сам доказал мне, я и без того не очень-то популярен. Но не волнуйся – в Город есть другие пути, кроме ворот.

– Значит, ты и есть та маленькая птичка?

Трудно представить кого-то более непохожего на «маленькую птичку», чем Навсол. Он был Сержантом Чести у Синих – и это ответственная должность. Их дюжина в каждой Теме, и они следят за тем, чтобы люди, нарушающие кодекс чести (который запрещает передавать сведения властям или противоборствующей Теме, ослушиваться приказов верховод, убивать, насиловать или обкрадывать другого члена Темы и так далее), кончали плохо. Желательно еще, чтобы этот бесславный конец был публично освещен. Сержанты Чести умеют обращаться с дротиками, ядами, стилетами и другого рода опасными объектами и процессами. Они знают всех наперечет, а еще у них мало друзей. Их работа хорошо оплачивается, напрямую из фондов Тем. Ни один Сержант Чести никогда не переступал запретную черту – эти ребята слишком хорошо знают, что их в таком случае ждет.

В свободное от работы время Навсол держал домашнюю птицу – имея под это дело в распоряжении пять длинных вонючих бараков у Северного причала. Имелись у него и куры, и утки, и гуси, и голуби. В разведении последних он был особенно хорош, и перед самой осадой обучил дюжину этих птиц передавать сообщения своему племяннику Воссу в Паралии. Когда началась осада, он послал Воссу голубя с предложением пойти и найти вражеского главаря, спросить, сколько тот готов дать за регулярный поток городских вестей из очень хорошего источника. Сделка была быстро заключена, и с тех пор голуби трудились не покладая крыл. Отправка Великой Печати голубиной почтой стала особым триумфом – ее повесили на шею птицы на коротком ремешке, закрепили тесьмой на теле, чтобы груз не болтался. Это невозможно, твердили умельцы из штаба Огуза, но Навсол и его чудо-птицы доказали обратное.

– Кладезь информации, – уточнил я. – Глашатай радостных вестей.

Навсол, стоит отдать ему должное, был ловок и быстр. Он вскочил было на ноги, миновал стражу и был уже на полпути к двери, когда Лисимах сграбастал его и усадил на стул, к которому мы тщательно привязали птичника, прежде чем продолжить беседу.

– Я не хочу заставлять тебя делать что-то поперек воли, – сказал я ему. – И если ты не желаешь со мной сотрудничать – прекрасно, я понимаю. Но тогда я препоручу тебя Арраску и расскажу обо всем, чем ты тут втихомолку занимался.

Похоже, такой поворот его не очень устраивал.

– Что ж, добро пожаловать в команду, – сказал я ему. – Я не буду мешать тебе слать врагам сообщения – при условии, что буду видеть их первым. Продолжай в том же духе. Если канал внезапно заглохнет, за стенами заподозрят неладное – тогда помощи от тебя мне не будет никакой. Изредка я буду давать тебе что-нибудь, написанное лично мной. Это ведь не проблема для тебя, Навсол?

Он горячо заверил меня, что нет.

– Славно, – резюмировал я. – Было приятно познакомиться.

Я не одобряю коды, шифры и тому подобную чепуху. Умные люди расколют их как орехи. Кодирование сообщений отнимает долгие часы – на составление диаграмм, ключей, всех этих таблиц дешифровки. Как по мне, жизнь слишком коротка, чтобы, ломая глаза и марая кипы бумаги, читать в итоге «сегодня на ужин была рыба с петрушкой, а как у вас дела?». Гораздо проще использовать самые обычные слова – при условии, что они написаны на языке, который никто, кроме вас и вашего адресата, не может понять. Скажем, на том же алаузском – родном для меня и Огуза языке. В Городе, возможно, наскребется дюжины три людей, владеющих алаузским, ну и пара сотен наверняка будет в огромной Огузовой орде. Наш народ сходит с обжитых мест лишь в том случае, если никакого выбора нет. Небольшим недостатком является лишь то, что алаузы никогда не имели письменности, так как не умеют ни читать, ни писать. Но все бывает в первый раз. Я обнаружил, что можно более-менее писать на алаузском, используя алфавит джазигитов. В нем нет «у» и вместо «ф» приходится писать «оо», но это пустяки. Так получилось, что джазигитским я владею – не важно, длинная история, – и наверняка у Огуза в его мультинациональном войске сыщется какой-нибудь полиглот, способный прочесть то, что я настрочил, хотя джазигитов осталось во всем мире еще меньше, чем алаузов. Вот это я понимаю – криптография.

– А что это значит? – спросил Навсол, когда я передал ему сообщение для отправки. – Какая-то абракадабра.

– Абракадабра и есть, – бросил я ему. – Смысла никакого. Подумай, сколько времени и энергии они потратят впустую, прежде чем до них дойдет.

Чтобы проникнуть в Город иным путем, сказал я своему старейшему и лучшему другу, потребуются некоторые усилия, но выбирать не приходится. Взяв бумагу и писчее перо, я набросал русло главного стока, который, естественно, впадает в залив с южной стороны, так что течение смывает все дерьмо в море. То, что обозначила моя сморщенная, нарисованная от руки карта (ни на одной современной и официальной этого нет), – старая ветка канализации, которая была выведена из эксплуатации и запечатана после инцидента с провалившейся в Нижнем городе улицей. Эта ветка первоначально оканчивалась в топях за стеной, но топи уже давно осушили, лет семьдесят тому назад, и теперь там лужайки с сочной зеленой травой. И если кто-нибудь взялся бы копать колодец глубиной в пятьдесят семь футов, начиная от заброшенной кожевенной фабрики и углубляясь в сторону колокольни монастыря Золотой Надежды, довольно скоро обнаружил бы, что скребется о стену заброшенного водостока, ведущего к замурованному соединению с основной канализацией. Оттуда к поверхности ведет дюжина или около того широких, ухоженных тоннелей, ведущих на поверхность. Звуки раскопок никого не потревожат – на таком удалении от стен уж точно. Выбравшись на поверхность где-нибудь в районе Закалочных полей, посреди ночи да с тысячей или около того своих лучших людей, Огуз без проблем сокрушит охрану у Восточных ворот, прежде чем у дежурящих там появится шанс поднять тревогу и призвать подмогу.

Единственная проблема, с которой он столкнется, – порядка тридцати футов твердой скалы, на которую можно наткнуться примерно в ста ярдах от места соединения с главной магистралью канализации. Первоначально, как я объяснил, ветка обходила препятствие по длинной широкой петле – но участок той петли обрушился, унеся с собой несколько улиц, и теперь был полностью заблокирован. Поэтому было бы быстрее и проще прорубиться через первоначальное препятствие, чем возиться с попытками расчистить обрушившийся обход, если предположить, что его в принципе можно еще отыскать. Ну да, прорубаться через тридцать футов скалы – дело не плевое, но в армии из ста двадцати тысяч человек, несомненно, найдутся бывалые опытные шахтеры, которым такая задачка по плечу. Огуз сказал – да, такие люди в его распоряжении есть. И я ответил ему – прекрасно, если твои раскопки начнутся на старом кожевенном заводе, под прикрытием его стен, при должной осторожности никто с зубцов не сможет увидеть их, и мне не придется превращать твою жизнь в ад огнем из катапульт и требушетов.

В тот день я не смог присутствовать лично – был занят делами, – поэтому того, что произошло, я не увидел. Но, предполагаю, обстояло все примерно так. Стражники днем принялись обходить дома. Успех у такого предприятия вроде бы сомнителен – мужчины по своей природе очень храбры, но не тогда, когда приходится отворять двери незнакомым людям. Но если хозяйка дома, она непременно ответит и спросит, какого же черта вам нужно. И тогда солдаты скажут, зачем явились.