Том Холт – Шестнадцать способов защиты при осаде (страница 37)

– Что? Да ладно тебе, Орхан, уж ты-то парень неглупый. Это моя армия.

Теперь, глядя на него, я видел разницу. У Кальтепека лицо было круглее. И глаза у него были серые, а не льдисто-голубые.

– Понимаешь, – заговорил Огуз, – я всегда знал, что это мое призвание. С тех самых пор, как… ну, ты знаешь. Я помню, как сидел у этого унылого костра и как лил дождь в тот день, когда мы добрались до моря. Сидел и думал про себя, как это неправильно. Кто-то должен положить этому конец, и это буду я.

Я ждал, что он продолжит, но мысль явно была закончена.

– Извини, – уточнил я, – но чему именно положить конец?

– Произволу робуров, конечно. – Огуз все еще улыбался мне. – Нужно стереть этих ублюдков с лица земли. Иного способа нет – да ты и сам, думаю, понимаешь, ты ж умный парень…

– Но ведь шердены, а не робу…

Он поднял руку, останавливая меня, и я не смог бы перебить его, даже если бы захотел.

– Шердены не имеют значения, – сказал Огуз. – Они крадут детей только потому, что робуры платят им за это. На шерденов я зла не держу. На самом деле они были чертовски полезны мне. Ну, ты и сам знаешь.

Я посмотрел на него. На таких, как он, невозможно не смотреть – голова сама разворачивается, как подсолнух.

– И ты…

– Да, мне потребовалось время, – сказал он. – Говорю тебе, путь я проделал нешуточный. Бывали такие моменты, когда я думал: «К черту, почему я, ради чего вообще?» А потом я вспоминал тебя.

Могло быть и хуже, честно. Могло случиться и так, что небо обрушилось бы мне на голову, а из туч пролился бы дождь из гвоздей.

– Меня?

– Ты сам-то помнишь? Боже, ты должен помнить.

И в этот момент я вспомнил.

Представьте меня, девятилетнего, съежившегося у догорающего костра, промокшего насквозь, у дороги где-то между тем, что раньше было домом, и побережьем. Десятидневный марш-бросок в караване шерденских рабов; мы съели пару мисок отвратительной каши и выпили грязной воды из луж, босые и ободранные, веревки на шеях и запястьях натерли кожу – но, честно говоря, я все это едва ли замечал. За девять дней марша я так оцепенел, что не воспринимал происходящее. Просто онемел – вот и все. Я не проронил ни единой слезинки, да так уже никогда и не оплакал этот кошмар, как мне теперь кажется. Слишком я был погружен в свои странные и запутанные мысли, в основном в духе «этого не может быть, все это неправда, рано или поздно нас отпустят домой, это все просто розыгрыш». Только на десятые сутки до меня дошло, что жизнь изменилась. Я не был ни зол, ни напуган. Опыта ради я тогда попытался вспомнить, как мои отец и мать выглядели. Они ли это, спросил я себя, и не смог себе ответить. Образы походили на профили на монетах – стилизованные, грубоватые – так изображен может быть кто угодно, и понять, кто перед тобой, можно только по подписи с краю: Сийя, отец, и Эрстам, мать. Помню, подумал, какое я, наверное, черствое, никчемное маленькое дерьмо, раз мне настолько на все плевать.

Но Огуз рядом со мной плакал навзрыд. И это было странно. Огуз не плакал, когда упал и порезался до кости. Когда его поймали на воровстве и задали порку. Когда одну из его сестер унесла река и бедняжка утонула. Не то чтобы был Огуз черствым и бесчувственным, как я (по-видимому). Если кто-то пугался или расстраивался, он приходил на помощь – говоря самые правильные вещи в мире или вообще ничего не говоря, сильный, мудрый, надежный, хозяин любой ситуации и укротитель превратностей судьбы, казалось бы – непобедимый. Никогда не мог понять, почему кто-то вроде него решил водиться с кем-то вроде меня; но уж таков был Огуз, ему не требовалась причина, чтобы быть твоим другом, и он не просил ничего взамен – у него и так весь мир имелся в распоряжении.

И вот он наконец сломался. Вид его слез шокировал меня тогда, потряс до самых основ души. И, само собой разумеется, я не имел ни малейшего представления, что делать или говорить. Все, что я знал, – нужно, чтобы он перестал плакать, пока я не лишился всякой веры в жизнь. Как будто у меня на глазах плакал отец или сам Господь. И я сказал первое, что пришло мне в голову. Что-то вроде:

– Не волнуйся, все будет в порядке. Мы с тобой двое их всех стоим. И однажды они нам за все заплатят – вот увидишь.

Думаю, что сказал это потому, что Огуз в те дни казался мне ревностным борцом за честь и справедливость. Если кто-то наподдал тебе – ты должен будешь наподдать ему в ответ, дабы не нарушилось природное равновесие; всё в таком духе. И когда Огуз пару раз поквитался с обидчиками, никто больше не связывался с ним, и он уяснил урок. Не то чтобы я хоть на минуту сомневался в нем.

И после моих слов плакать Огуз перестал, но стал совсем тихим, на самого себя не похожим. На следующий день или, может быть, через пару суток после того разговора он вдруг споткнулся и упал, а когда его заставили встать и вернуться в строй, в руке у него я краем глаза приметил раздавленный гриб.

– Это же ядовитая поганка, Огуз, – шепотом предупредил я его. – Ее нельзя есть.

Глядя прямо перед собой, он прошипел в ответ:

– Сам знаю.

На следующий день, когда пришла наша очередь приносить охранникам еду, я увидел – хоть и не поручусь, что так оно и было, – как Огуз тайком бросил что-то в одну из чаш, и в ту ночь один из охранников разбудил нас своими дикими криками – и к утру был мертв.

Я ничего никому не сказал, ясное дело. Но когда мимо нас пронесли тело, он слегка подтолкнул меня локтем и бросил:

– Спасибо.

И я сделал вид, что ничего не расслышал.

– А, вот ты о чем, – произнес я, вернувшись в здесь-и-сейчас. – К чему ты клонишь?

– Я часто вспоминал тот случай, – сказал он, протягивая мне тарелку с медовыми коврижками; мои любимые. – Даже много лет спустя, в Лепсисе. И со временем я понял, что шердены ни в чем не виноваты. С таким же успехом в грехах лучника можно винить стрелу. Я вспоминал, что ты сказал мне: «Однажды они за все заплатят», – и то, как после твоих слов у меня вдруг появились силы жить, побеждать… – Он улыбался совсем как отец. – Знаешь это выражение: «Пусть победит сильнейший»? Это же чушь, если подумать. Тот, кто сумел победить, – он и есть сильнейший по определению. Все просто. Если ты меня победишь – значит, ты лучше. А если наоборот – наоборот. Той ночью, в дороге, я доказал это. Я был всего лишь ребенком, которого били ногами, без оружия да в кандалах, но я все равно победил того ублюдка – доказав, что лучше него. Именно это ты имел в виду, когда говорил: «Мы с тобой двое их всех стоим». Это правда, Орхан, так оно и было, так оно и есть.

– Вообще-то… – начал было я, но он не слушал.

– Потом, – продолжал он, – когда я хорошо устроился в Лепсисе – услышал о тебе. Ты был только что произведен в капитаны и придумал какое-то хитроумное устройство для протяжки понтонных мостов. Один торгаш пронюхал об этом, принес идею в Лепсис и попытался продать ее нескольким знакомым мне людям. Он рассказал, что самый юный имперский капитан инженерных войск – млеколицый! Вот на что способен человек, если ему не занимать решимости. И я помню, как подумал – Орхану было бы так стыдно за меня, увидь он меня сейчас, в уюте и спокойствии, со звонкой монетой в кармане, не занимаюсь, чем надо. В тот вечер я пообщался с кое-какими людьми… и мы все решили. – Он сиял. – И вот мы здесь, ты и я, и вот-вот все случится. Скажи, что может быть прекраснее?

Я сделал глубокий вдох. Он был – и оставался – моим самым старым другом, и я не думаю, что кто-либо когда-либо знал меня лучше.

– Огуз, – произнес я, – я на другой стороне.

Он рассмеялся, будто хорошую шутку услыхал.

– Разве это не делает ситуацию идеальной? Я так и рассчитывал, собственно. Все это время я предполагал, что, когда каша начнет завариваться, тебя призовут обратно в Город для защиты. Что за стенами окажется кто-то, на кого я смогу рассчитывать; если я сумею, конечно, найти способ связаться с тобой. Но когда оказывается, что власть над Городом у тебя в руках… Найдется ли лучшее доказательство того, что это судьба? Ты – из всех людей! – заполучил власть над Городом. Да нас с тобой повязал сам Господь.

Мне потребовалось время на раздумья, поэтому я спросил:

– Кто все эти люди? Откуда их так много?

– Это моя армия, я ведь сказал. – Он щелкнул пальцами, и нам принесли огромное блюдо с кексами. В мгновение ока. – Во всяком случае, две трети – точно здесь. Сейчас оставшиеся части заняты, но и они скоро подоспеют.

– Так это был ты? В Классисе. С шерденами, – спросил я.

Огуз обрел встревоженный вид – не то чтобы виноватый, но, думаю, он чувствовал, что должен как-то со мной объясниться.

– На мой взгляд, – сказал он, – они как оружие. Когда начинается драка, обладание ими переходит к тому, кто сильнее. Если выбить нож из руки головореза, он станет твоим – и сослужит хорошую службу взамен плохой. Шердены – такие же жертвы, как мы с тобой, Орхан. Мне потребовалось много времени, чтобы понять это, но, как только я понял, все встало на свои места. Теперь только мы и они. Помнишь басенку про то, как земляные черви объявили войну львам? Теперь – наша очередь.

У меня перехватило дыхание, и мне потребовалось мгновение, прежде чем дар речи вернулся ко мне.

– Я был в Классисе. Меня там чуть не убили.

– Мне очень жаль, – ответил Огуз с искренней обеспокоенностью в голосе. – Конечно, если бы я знал… – Он пожал плечами. – Но ты жив, так что все хорошо. Съешь кекс, ты не ешь как следует.