Том Холт – Шестнадцать способов защиты при осаде (страница 39)

– Может, я думаю так – то, что ты собираешься сделать с ними, не сильно лучше того, что они сделали с нами.

Огуз махнул рукой.

– Не знаю насчет «лучше», – сказал он. – Как по мне, это приблизительно одно и то же. Ты слишком долго прожил с синешкурыми, Орхан, – и начинаешь думать, как они.

– Вероятно.

– «Вероятно», – передразнил Огуз насмешливо-детским голоском. – Да так и есть. И ты знаешь, как думают робуры? Если они победят, это жест судьбы: пощадите сдавшихся, ну а гордых перемелите жерновами войны. Узнаёшь?..

– Я читаю книги.

– Рад слышать. Если они выиграют, так и должно быть, а если проиграют, так сразу война – это неправильно-неправильно. Должен быть более рациональный и цивилизованный способ урегулировать все свои разногласия. Нет, Орхан, поверь мне – в драке нет ничего плохого, совсем ничего. Драка помогает отличить худших от лучших.

Я усмехнулся:

– И робуры всегда побеждают, но…

– …но не в этот раз, – закончил Огуз без улыбки.

– Все равно праведностью тут и не пахнет. И ты это знаешь.

Огуз повернул голову в сторону и приложил ладонь к правому уху.

– Извини, – сказал он, – я тебя не вполне расслышал.

Теперь, при должных раздумьях, понимаю, что есть одна вещь, о которой я забыл упомянуть. Итак, Огуз отравил шерденского погонщика рабов. Справедливо. Но был еще один тип из их числа, который решил, что я ему не нравлюсь. Не знаю почему; случается порой такое – кто-то испытывает к тебе неприязнь безо всякой на то причины. Тот шерден терпеть меня не мог, никогда не упускал возможности пнуть меня или опрокинуть ударом по голове. Воодушевленный примером Огуза, я решил проучить его, вот только убийцей я не был – мои таланты лежали в других плоскостях. Поэтому однажды ночью на привале я быстро нашел способ ослабить веревку на запястьях и лодыжках и, когда охранники уснули, прокрался туда, где лежал мой враг. Я заметил, что у него была маленькая фигурка дельфина из китового уса, ее он носил на шее на кожаном шнурке – морской талисман на счастье, безделица по сути. Аккуратно, медленно и легко я снял нож с его пояса, перерезал шнур, взял дельфина и вернул нож туда, откуда взял, – бритвенно-острый край в какой-то миг завис в одной восьмой дюйма от горла мучителя, и даже тогда мне в голову не пришло сделать что-нибудь, кроме как ограбить его. За такую хорошенькую вещицу, думал я, наверняка получится выручить деньги в будущем, и, раз я проучил врага и не замарал руки кровью – я вдвойне умен, я победил.

Некоторые уроки хорошо усваиваешь только на собственном горьком опыте. Например, не грабь людей, даже под покровом ночи, когда земля промокла насквозь, – после тебя останутся следы. Конечно, я их не увидел, ибо было темно. Но вот наступило утро, и все тут же стало ясно.

Охранник разбудил меня ударом в ключицу, а это одно из самых болезненных мест, куда можно кого-то ударить. Я думаю, он планировал убить меня, потому что притащил с собой старшего в иерархии засвидетельствовать, что я ограбил его, и им не потребовалось много времени, чтобы найти дельфина, спрятанного у меня между поясом и туникой.

– Можешь его в грязь втоптать, – сказал тот, второй.

– Это не он украл.

Оба погонщика оглянулись – и столкнулись нос к носу с Огузом.

– Я взял эту штуку, – сказал он. – Я ее украл, слышишь?

Невзлюбивший меня шерден зарычал на него – не неси, мол, чушь. Но старший ему сказал:

– Ну-ка повтори еще раз.

И Огуз повторил:

– Я украл. И спрятал у своего друга – чтобы все выглядело так, будто это он сделал, если вдруг нас станут обыскивать. Но я просчитался, совсем забыл про следы.

Старший погонщик долго смотрел на него, и я, кажется, понял, о чем тот думает. Я почти уверен, что он ему не поверил, но не было никакого способа доказать это так или иначе; кроме того, он наверняка решил, что, если у парня хватает смелости принять побои за своего приятеля, пусть так и будет. Поэтому он кивнул, затем размахнулся обутой в сапожище ногой и нанес Огузу сокрушительный удар по голове – сбоку, в район виска.

Я был уверен, что Огуз умер, – он рухнул наземь как подрубленный и неподвижно застыл, из уха его обильно потекла кровь.

– Вот как мы разбираемся с воришками, – бросил в мою сторону старший погонщик. – Так пусть это послужит тебе уроком. – Сказав это, он удалился. Тот, второй, рангом пониже, смерил меня долгим взглядом – и последовал за ним. Странно, но с тех пор он больше не цеплялся ко мне. Да и Огуз оклемался – с тех пор, правда, был туг на правое ухо. Пока мы были вместе – уж точно. Как оказалось, не поменялось ничего и сейчас.

Я ничего не ответил. Что тут скажешь.

– Кроме того, – продолжал он, – ты упускаешь из виду одну важную вещь. Город невозможно защитить, по крайней мере от армии такого размера, – просто не получится. Ты, будучи парнем умным, находчивым и изворотливым, заручившись поддержкой всех своих ребят, будешь сопротивляться до конца – я не сомневаюсь. Может быть, наведешь шороху еще на часть моей армии – со своими каменными шарами, требушетами и одному богу известно чем еще из того, что ты придумал, но о чем никому не рассказал. Но в долгосрочной перспективе это не будет иметь ни малейшего значения. Город падет. И все его жители уже, считай, мертвы.

Огуз умолк, и я посмотрел на него.

– Ну и что?

– Что… – Он посмотрел в ответ – будто бы зеркально возвращая ту же эмоцию, что я вкладывал в свой взгляд. – Будь у тебя хоть малейший шанс победить меня – я бы даже не возражал. Сражайся, испытай удачу. Но шансов нет. Твои синие приятели мертвы. И тут ничего уже не попишешь.

– Но?..

Огуз мягко усмехнулся:

– Но. Поскольку ты мой лучший друг и я никогда не причиню тебе вреда – я позволю тебе спасти… ну, скажем, дюжину твоих друзей. Нико Бауцес, префект Фаустин, Артавасдус, Гейзерик…

– Гензерик.

– Да, конечно, Гензерик. Твой верный телохранитель Лисимах, Айхма, само собой, – дочка твоего старого приятеля. И Элия, девушка-плотница. Ты ей нравишься, кстати.

Это еще к чему?

– Чушь собачья, Огуз.

– Нравишься. Осторожно с этим коктейлем, можно попасть впросак – потому что она нравится твоему капитану Никифору, а ты нравишься ей. В любом случае, это семь душ, свободных позиций еще пять. Нет, если ты пожелаешь – выводи две дюжины. Но если решишь оборонять Город от меня до конца – знай, все они точно умрут. Ну, может быть, плотница уцелеет – она млеколицая, а мы своих поклялись не трогать. А остальные… – Огуз провел ребром ладони по горлу. – Если же ты посодействуешь мне – они в безопасности. Все твои друзья. Все, кто важен тебе. Кстати, это не угроза – мол, делай, что я говорю, или твоим приятелям не поздоровится. В нужное время я отдам строгий приказ найти этих людей и помиловать их. Но Нико и Артавасдус скорее умрут, чем сдадутся, в них намертво въелась эта глупая честь синей крови. Лишь немногие из моих офицеров знают остальных в лицо – без твоего участия даже я не смогу помочь. Лишь ты можешь это сделать. Или ты из тех людей, которые будут смотреть, как умирают друзья из-за твоих глупых принципов и столь же глупой гордости?

Видит Бог, Огуза я встретил не в лучшем виде. Люди меняются, но не настолько. Впрочем, я в нем не увидел сейчас ничего такого, что противоречило бы характеру мальчишки, которого я когда-то знал, любил и боготворил. А боготворил я его потому, что он был сильным. Вероятно, только те, кто и сам был слабым маленьким ребенком, могут оценить, что это значило в свое время для меня. В юном возрасте люди не особо отличаются от животных: тот, кто больше и сильнее, правит маленькими и слабыми, и никаких оправданий тому можно не искать, это инстинктивно признается за истину. Маленький и слабый ребенок едва ли сомневается в справедливости системы – он просто думает: «Как плохо, что я уродился маленьким и слабым». Впоследствии он, если хочет выжить, подвешивает язык как надо, учится находить выход из неприятностей и доставать желаемое; увертки ему заменяют рост и мускулы, и такой подход к жизни и зовется взрослым, цивилизованным, умным. Взрослые управляют детьми и командуют ими, потому что они больше и сильнее, могут больнее всыпать. И такое разделение на тех, кто прав и кто правее, имеет гораздо больше смысла, чем все то, во что взрослые пытаются заставить ребенка поверить позже – мораль, правда и неправда, добро и зло. По-моему, так же и правосудие работает; не могу сказать, что когда-либо хорошо разбирался в таких вопросах. Но, честно говоря, я и не пытался в них разобраться толком.

Огуз был большим сильным ребенком, а я – его полной противоположностью. Но Огуз, который мог дружить с кем угодно, выбрал меня. Он берег меня, позволял греться в лучах его славы. Говорят, есть такая маленькая рыбка, которая живет, цепляясь за шкуру щуки. Другие рыбы-хищники ее не трогают. Она питается объедками с щучьего стола, и ничего ей больше не нужно по жизни. Так вот, эта рыбка – я. У меня никогда ничего не просили взамен – даже лести и похвалы, как это принято у богов, но Огузу это было не нужно. Я никогда не спрашивал его о причинах такого поведения, но знаю, что бы он сказал мне. Он сказал бы – брось, мы ведь друзья. Все очень просто.

Подумайте о том, что я рассказал о своей жизни. Когда Огуза больше не было рядом, чтобы защитить меня, я предпринял очевидный шаг – огляделся в поисках другого большого и сильного, кто присмотрел бы за мной, и нашел Империю. Она-то, конечно, требовала взамен многое. Как минимум – надежные мосты, но это ведь еще не продажа души, верно? Конечно, Империя не была особо добра ко мне, но и с кошмарными мучениями я там не столкнулся. Я был полезен, и она мирилась со мной, хоть я и был не того цвета – и тем самым безмерно огорчал наиболее утонченных робуров.