Том Дункель – Черная капелла. Детективная история о заговоре против Гитлера (страница 39)
Программа называлась Т-4 — по адресу: Тиргартенштрассе 4, Берлин. Однако в доме № 4 по Тиргартенштрассе были зарегистрированы лишь несуществующие организации: Благотворительный фонд стационарного лечения и Благотворительный фонд транспортировки больных. За программу Т-4 отвечали личный врач Гитлера, Карл Брандт, и один из его ближайших помощников по Рейхсканцелярии, Филипп Боулер. Грязной работой занимались эсэсовцы Гиммлера. Они охраняли места убийств (чтобы ими не заинтересовалось общество, повсюду устанавливали знаки «Опасность заражения»), они же забирали пациентов и доставляли — в автобусах с закрашенными черным окнами — к месту казни.
Девятого июля Донаньи закончил работу над меморандумом Брауне «Систематический перевод пациентов из психиатрических лечебниц и домов призрения»[447]. Документ они передали в Рейхсканцелярию. В нем доказательно говорилось о методичном истреблении инвалидов и задавались риторические вопросы Адольфу Гитлеру, человеку абсолютно не склонному к размышлениям. «Насколько далеко вы хотите зайти в истреблении тех, кто, по вашему мнению, недостоин жить?.. Кого можно считать ненормальным или асоциальным? А кого — безнадежно больным?.. Очень опасно разрушать цельность личности безо всяких юридических оснований»[448].
Через три дня Донаньи организовал Брауне и Бодельшвингу личную встречу с Францем Гюртнером у того дома. По предложению Карла Бонхёффера, к ним присоединился известный кардиохирург из госпиталя Шарите, Фердинанд Зауэрбрух. Гюртнер заявил, что ничего не знает о программе Т-4, но пообещал поговорить об этом с Гитлером. Если этот разговор и состоялся, он был очень односторонним.
Двенадцатого августа Пауль Брауне получил косвенный ответ Гитлера на его меморандум. Пастора обвинили в «безответственном саботировании правительственных мер» и поместили в небольшую тюрьму в штабе гестапо в Берлине, где он пробыл три месяца [449].
Против Фридриха фон Бодельшвинга никаких мер не предприняли — Брауне не упоминал его имя в меморандуме. Кроме того, институт Бетеля, где тот работал, был основан более семидесяти лет назад. Там содержалось около двух тысяч пациентов, и институт получал пожертвования со всего мира. Пастор Бодельшвинг заявил, что лучше умрет вместе со своими пациентами, чем отдаст кого-либо властям[450]. Гестапо предпочло оставить его и институт в покое.
Бодельшвинг был исключением. Никому больше не удалось противостоять программе Т-4. Высказаться решил Лотар Крейссиг. Как и Бодельшвинг, Брауне и Бонхёффер, он был членом Исповедующей церкви, судьей по вопросам опеки в регионе, где находился Бранденбург — место «убийств милосердия». Под его наблюдением находились сотни «психически неполноценных» детей и взрослых. Летом 1940 года на стол судьи Крейссига стали ложиться многочисленные, почти одинаковые свидетельства о смерти. Крейссиг обратился к министру юстиции Гюртнеру с вопросом, не связаны ли эти смерти с программой Т-4. Гюртнер не ответил.
Крейссиг пошел дальше и подал жалобу местному прокурору, обвинив ответственного за Т-4 помощника Гитлера, Филиппа Боулера, в массовых убийствах. В августе он отдал приказ всем учреждениям своего округа, согласно которому ни один пациент не мог быть переведен в другие места без согласия суда. На сей раз Гюртнер отреагировал: в ноябре он приказал Крейссигу явиться в Министерство юстиции, чтобы обсудить Т-4[451].
На встрече присутствовал Ганс фон Донаньи. Он смотрел, как его прежний начальник вновь подстраивает закон под желания Адольфа Гитлера[452]. Гюртнер приказал Крейссигу отозвать свой приказ. Тот отказался. Тогда министр показал ему копию письма Гитлера, в которой фюрер утверждал программу Т-4. «Слово фюрера не является законом», — ответил Крейссиг[453].
Гюртнер не согласился — а он был министром юстиции. «Если вы не считаете волю фюрера источником закона, то не можете оставаться судьей»[454].
Через месяц судью Крейссига отстранили, а затем вынудили уйти в отставку.
Через три дня после ареста Пауля Брауне Донаньи обедал в Берлине с юристом абвера Хельмутом фон Мольтке. Раньше они никогда не встречались, но не были расположены к светским разговорам. Позже Мольтке сказал своей жене, Фрейе, что это был очень «серьезный разговор»[455]. Донаньи все еще думал об «убийствах милосердия». Мольтке переживал за будущее Германии. Совсем недавно он предупредил своего друга: «Дело идет к тому, что мы столкнемся с торжеством зла»[456].
Как и Донаньи, Мольтке был армейским майором, когда его призвали в абвер. И как Донаньи, не носил военную форму. Мольтке действовал в одиночку. В августе 1939 года он сообщил о первой дате нападения на Польшу Александру Кёрку из американского посольства[457]. Работая в отделе международного права, Мольтке в феврале 1940 года занял непопулярную позицию. Он составил доклад, в котором говорилось, что эсэсовцы виновны в военном преступлении — они убили 600 безоружных поляков. «Могилы на полсотни человек, застреленных в затылок — прямо в могилах, один за другим, — писал Мольтке, описывая типичную сцену казни. — Всему есть предел, даже подчинению приказам»[458].
Высокий, болезненно худой, Мольтке на любом собрании был заметен. Спокойный, но харизматичный, в нормальные времена он мог вершить великие дела. Это был пытливый мыслитель, который с удовольствием читал сборник статей о конституции США «Записки федералиста» и «Историю философии» американского писателя и философа Уилла Дюранта. Он происходил из одной из самых знаменитых в военном мире семей Германии. В числе его предков был Хельмут фон Мольтке-старший, герой Австро-прусской и Франко-прусской войн. В 1867 году в награду за службу он получил поместье в четыреста гектаров и окрестные земли близ силезского городка Крайзау, что у польской границы.
Мольтке изучал политологию в Вене, Гейдельберге и Берлине. Во время учебы подрабатывал переводчиком — помогал иностранным корреспондентам — будущим врагам нацизма, Дороти Томпсон и Эдгару Моуреру[459]. По окончании учебы подумывал о постоянной работе у Моурера, но предпочел путь юриста. Будучи старшим сыном в семье Мольтке, Хельмут получил поместье в Крайзау, хотя делами занималась почти исключительно Фрейя. Ее муж снял небольшую студию над гаражом близ Тиргартена в Берлине, а в поместье наезжал, когда позволяло время.
Студия над гаражом обеспечивала полную приватность. Именно здесь Донаньи и Мольтке стали встречаться вне штаба абвера[460]. Маленькая квартирка была битком набита книгами. На стене висел плакат — «Враг подслушивает!». Такие плакаты висели в Германии повсюду, но для заговорщиков они имели совсем не тот смысл, какой должны были: плакаты напоминали, что у гестапо очень большие уши.
Еще одним американским знакомцем Мольтке был первый секретарь посольства Джордж Фрост Кеннан. Они встретились в квартирке над гаражом в середине декабря 1940 года, а через несколько дней новый поверенный в делах Лиленд Моррис отправил в Вашингтон доклад на пяти страницах[461]. Инициалы «ДФК» внизу последней страницы говорили об авторстве Кеннана. Неудивительно, что речь в докладе шла об «убийствах милосердия».
Моррис сообщал, что инвалиды и психически больные немцы приговорены к смерти, и убийства происходят «в концентрационном лагере близ Хартхайма» и в «замке Графенек близ Мюнзингена». Убийства совершаются по приказу Гитлера, план разработан «гауляйтером Боулером». «Профессор Зауэрбрух» и его коллеги протестовали, но безуспешно. Моррис писал, что жертвы исчисляются «тысячами»[462].
Несмотря на шокирующее содержание, этот документ так никогда и не попал в руки госсекретаря Корделла Халла или его заместителей. Доклад направили в европейский отдел и в отдел коммерческих дел, а затем отправили в архив.
Сколь бы расстроен ни был Ганс фон Донаньи своей неспособностью остановить или хотя бы замедлить программу Т-4, отношения его с Францем Гюртнером не изменились. Их семьи вместе встречали Рождество — настоящее чудо разделения жизни личной и профессиональной. Но это был их последний совместный праздник. Через месяц Гюртнер умер от «естественных причин» в возрасте шестидесяти лет (Кристина Донаньи подозревала, что его убили). Сколь бы слабое, спорадическое и неопределенное влияние ни оказывал Гюртнер на юридическую систему нацизма, теперь исчез и этот рычаг. Генрих Гиммлер стал играть более заметную роль в Министерстве юстиции, а Филипп Боулер энергично продвигал программу Т-4.
Когда обсуждалась организация похорон Гюртнера, Йозеф Геббельс, еще один подручный Гитлера, который не упускал возможности поучаствовать ни в одном грязном деле, записал в дневнике: «Обсуждал с Боулером тихую ликвидацию психически больных. 80 тысяч уже устранены, 60 тысячам еще предстоит исчезнуть»[463].
34
Информатор
Дороти Томпсон и Эдгар Моурер бежали из Германии. Уильям Ширер тоже собирался покинуть страну. Надзорные органы, которые тщательно анализировали его радиопрограммы, продолжали закручивать гайки. Как и при всякой цензуре, говорить в эфире можно было только на определенные темы. Слова «нацисты» и «вторжение» оказались под запретом — так комментатору бейсбольных матчей запрещены слова «питч» и «хит». Ширер писал: «Моя деятельность в Германии в дальнейшем бесполезна»[464]. Ему сообщили, что за ним вскоре может прийти гестапо с обвинениями в шпионаже. Ширер работал в Берлине с 1934 года и достаточно хорошо знал «злой гений» Гитлера, чтобы отнестись к полученной информации серьезно. Интуиция подсказывала ему, что Германия сначала атакует Советский Союз, но и столкновение с Соединенными Штатами не за горами. «Война, — писал он в дневнике, — так же неизбежна, как столкновение двух планет, которые неумолимо движутся по небесам навстречу друг другу». Ширеру было всего тридцать семь, но он решил не задерживаться в Европе, чтобы писать о грандиозной катастрофе, несмотря на то, что он, возможно, упускал возможность сделать репортаж всей своей жизни. Он предпочел комфорт нью-йоркской студии и должность комментатора CBS.