Том Дункель – Черная капелла. Детективная история о заговоре против Гитлера (страница 38)
Через четыре дня Германа Штюра, отказавшегося служить в армии по соображениям совести, казнили на гильотине в Берлине. Ему было сорок два года. Штюр, ветеран Первой мировой войны, имел докторскую степень по политологии и одно время сотрудничал с Международным братством примирения. Эту экуменическую антивоенную организацию создали британские и немецкие религиозные активисты[433]. В ноябре 1939-го Штюра приговорили к году заключения за отказ от службы. Согласно приговору, по отбытии срока он должен был пойти в армию в качестве чиновника или медика[434]. Находясь в тюрьме Штюр, обжаловал приговор. Отказ принять обязательную присягу Гитлеру пагубно повлиял на его судьбу. Апелляцию отклонили, а его самого приговорили к смертной казни за «подрыв морального духа вооруженных сил»[435].
Девять месяцев Штюр находился в тюрьме Тегель, где с ним познакомился Гарольд Пёльхау, священник, в чьи обязанности входило попечение и утешение приговоренных к казни. В последний вечер они вместе приняли причастие в камере. Штюр смирился со своей судьбой. Он написал письмо брату: «Исполнение этого приговора — воля Бога, великодушная и милосердная воля Бога»[436].
Пёльхау присутствовал при казни. Штюра похоронили в лютеранской церкви Святого Иоанна в Берлине, и Пёльхау провел погребальную службу. Служба была короткой и небольшой. Присутствовали лишь брат, сестра, четыре друга из Братства примирения — и три офицера гестапо[437]. Пастору запретили произносить некролог, поэтому он лишь зачитал строки из Евангелия от Матфея: «Господин его сказал ему: хорошо, добрый и верный раб! в малом ты был верен…» «Прекратить!» — приказал один из офицеров. Читать Библию тоже запрещалось. Гроб с телом Штюра опустили в могилу, а пастор Пёльхау прочел «Отче наш».
Герман Штюр принадлежал к Исповедующей церкви. Дитрих Бонхёффер не был с ним близок, но следил за его делом. Пацифистам в Германии приходилось несладко. Штюр буквально умер за свои убеждения. А пастор Бонхёффер изо всех сил старался не умереть в военной форме за другого человека. Стать армейским капелланом ему не позволили — эту должность получали только священники с военным опытом[438]. В начале июня Бонхёффера вызвали на призывной медосмотр и признали «годным к военной службе» — вот почему он не хотел привлекать к себе лишнее внимание и поднял руку в нацистском салюте в кафе в Мемеле[439].
Франция была повержена. Адольф Гитлер полагал, что британское правительство вскоре начнет умолять о мирных переговорах.
Армия отдыхала и ждала. Солдат распустили по домам в отпуска. Но премьер Уинстон Черчилль не собирался вести переговоры или прекращать борьбу. В середине июля Гитлер приказал генералам готовиться к вторжению в Британию — к операции под кодовым названием «Морской лев». Военное командование не пришло в восторг. Армия не была готова к наступлению с моря и не имела необходимого для высадки снаряжения. Гитлер неохотно отложил операцию до сентября. А Герману Герингу и пилотам люфтваффе поручили сделать Британию сговорчивее. Нацисты начали бомбить торговые корабли и стратегические цели на юге Англии: воздушные базы, радарные станции и заводы.
Геринг считал, что его пилоты с легкостью будут господствовать в воздухе. Но он жестоко просчитался: британские военно-воздушные силы были немногочисленны, но их самолеты оказались более маневренными, а пилотам не приходилось действовать на максимальном удалении от аэродромов. Кроме того, радарная система Британии значительно превосходила все, с чем ранее сталкивались немцы. К августу люфтваффе потеряло 600 самолетов, а англичане — лишь 260. Военная машина Гитлера впервые начала сбоить.
Двадцать шестого августа немецкие бомбардировщики сбились с курса и по ошибке сбросили бомбы на Лондон. Черчилль пришел в ярость. Полагая, что бомбардировка была намеренной, вечером того же дня он отправил сорок бомбардировщиков на Берлин. Самолеты наводили ужас на город в течение трех часов. Ни один из них не попал в перекрестье прожекторов и не был сбит.
«Берлинцы поражены. Они не думали, что такое возможно, — записал в дневнике корреспондент CBS Уильям Ширер. — Удивительно, но всего за несколько минут до бомбардировки я спорил с цензором из Министерства пропаганды о возможности бомбежек Берлина… Он рассмеялся и сказал, что это невозможно. Вокруг города установлено слишком много систем противовоздушной обороны».
Бомбардировка Берлина стала поворотной точкой в истории военного дела: на сей раз воздушные удары наносились непосредственно по гражданскому населению. Гитлер быстро поднял ставки, объявив собственный блиц: 57 ночей немецкая авиация непрерывно бомбила Лондон. Бомбардировки продолжались несколько месяцев. Через несколько недель после начала блица Германия, Италия и Япония подписали в Берлине Тройственный пакт о военной взаимопомощи. Теперь эти государства называли «державами Оси».
Дитрих Бонхёффер видел, что события выходят из-под контроля. Мир катился к невообразимой, чудовищной катастрофе. Пастор продолжал работать над книгой по этике, в которой говорил об абсурдно тяжелых временах: «Сегодня святых и злодеев стало еще больше. Вместо однообразной серости дождливого дня мы видим черную грозовую тучу и ослепительную вспышку молнии. Очертания выделяются преувеличенной четкостью. Персонажи Шекспира ходят среди нас»[440].
4 сентября привычная жизнь Бонхёффера рухнула. Служба безопасности рейха, объединявшая СС, СД, гестапо, контрразведку и разведку, сообщила, что из-за его «подрывной деятельности» ему запрещены публичные выступления в Германии. Теперь он должен регулярно отмечаться в полиции в городке Славно, который оставался его официальным местом жительства.
Причиной такого ужесточения стал инцидент, произошедший в июле. Бонхёффер, как пастор Исповедующей церкви, выступал на религиозном собрании в Восточной Пруссии. Он читал лекцию группе студентов университета и привел в ней притчу из Евангелия от Луки о богаче, который не мог отказаться от мирских благ, хотя Иисус предупреждал его: «…удобнее верблюду пройти сквозь игольное ушко, нежели богатому войти в Царствие Божие».
На следующий день, в воскресенье, Бонхёффер проводил службу в церкви. Неожиданно появились гестаповцы и прервали пастора. Один из студентов-участников оказался информатором гестапо. Он сообщил полиции, что Бонхёффер даже не пытался скрыть свои антинацистские настроения и «явно имел подрывные намерения»[441].
Положение Бонхёффера становилось катастрофическим. Правительство Рейха не позволяло ему жить в Берлине, закрыло его семинарии Исповедующей церкви, отклонило просьбу о зачислении в армию капелланом, а теперь окончательно лишило свободы слова и передвижения. Пастор понимал, что ждет его дальше: повестка — и фронт. Но Ганс фон Донаньи и Ханс Остер придумали выход, достойный Шекспира. А что, если Дитрих Бонхёффер, пастор-провокатор и враг государства, к этому самому государству присоединится и станет агентом абвера?[442]
33
Расходный материал
Суровая зима 1939/40 года таила секреты, которые медленно раскрывались весной и летом, словно истине нужно было проснуться, оттаять и вновь обрести отобранный морозом голос. Внимательные читатели начали подозревать что-то неладное — в газетных некрологах стали появляться странные, повторяющиеся выражения. Необычно много людей «после недель неопределенного состояния» «умерли внезапно»[443]. И почти сразу же происходила кремация, а не похороны. И все это происходило в одних и тех же местах: в бывшем тюремном лагере в Бранденбурге в восьмидесяти километрах к западу от Берлина; в замке Графенек в шестидесяти пяти километрах к югу от Штутгарта, в замке Зонненштайн близ Дрездена, в замке Хартхайм неподалеку от Линца, родного города Гитлера.
Два пастора Исповедующей церкви, Пауль Брауне и Фридрих фон Бодельшвинг, знали, что скрывается за словами о внезапной смерти. В рамках своих обязанностей они посещали лечебницы, где содержались инвалиды и психически больные люди, которых неделикатно называли «ущербными» и «умалишенными». Брауне опекал северные пригороды Берлина. Бодельшвинг работал в четырехстах километрах к западу от города. В октябре 1939 года немецкое правительство тихо приняло политику «милосердной смерти» для «неизлечимо больных» граждан, которые стали финансовым грузом для государства[444]. Уничтожение таких людей на языке нацистской бюрократии не являлось ни убийством, ни эвтаназией. Это была «методичная экономия». Подобные действия осуществлялись без уведомления родственников или опекунов — и уж подавно без их разрешения[445].
Брауне и Бодельшвинг категорически отказывались выдавать пациентов. Руководство большинства лечебниц, напротив, соглашалось — директора больниц были либо верны партии, либо боялись раздражать власти. В итоге тысячи взрослых и детей «скоропостижно скончались». Их морили голодом, убивали током или ядом, а позднее с помощью новой технологии: небольшие группы больных отправляли в специальные камеры, куда закачивали угарный газ. Несчастным говорили, что их ведут в душ или на «ингаляционную» терапию.
Дитрих Бонхёффер узнал об этих «убийствах милосердия» от Брауне и Бодельшвинга. Его отец и другие берлинские врачи тоже слышали о странностях в Бранденбурге. Бонхёфферы организовали встречу Пауля Брауне с Гансом фон Донаньи. Девятого мая 1940 года в штабе абвера они смогли обсудить происходящее. Позже Брауне говорил Бодельшвингу, что Донаньи показался ему «очень чутким и перспективным человеком»[446]. Донаньи предложил помочь собрать информацию об убийствах и вместе с Брауне составить меморандум с требованием прекратить пытки.