Тодд Кейслинг – Девилз-Крик (страница 61)
Бобби собрался с силами, чтобы закричать в последнем порыве неповиновения. Он не позволит злу овладеть собой. Он был человеком Божьим, слугой света, и не хотел терпеть этих кощунственных злодеяний. Наконец из последних сил Бобби Тейт открыл глаза и выразил свое неподчинение:
Комната была пуста, воздух высасывался из нее так же быстро, как из его легких. Перед ним не было ни темных силуэтов, ни разложившейся фигуры его покойной жены. Он был один, если не считать тянущего, разрывающего ощущения у него в животе.
«Это все у тебя в голове, – сказал он себе, снова откидываясь на кровать. – Это все у те…»
Из-под кровати высунулась окровавленная рука, следом еще одна. Они вытянули за собой потрепанную, покрытую потемневшей кровью фигуру. С костлявых рук свисали толстые складки израненной плоти. Из-за края кровати появилась голова, украшенная окровавленным терновым венцом. Из запястий фигуры торчали толстые гвозди, из ран сочилась черная маслянистая жижа. По лбу спасителя стекали черные ручьи, затекая в светящиеся голубым светом глазницы.
Но Бобби Тейт уже не слушал, его рассудок наглухо застрял в тисках отцовского погребенного бога. Тьма, что была внутри него, просочилась ему в сердце. Он закрыл глаза и рассмеялся.
– Мой малыш, мой милый ангел. Я знаю, ты еще жив, маленький агнец. Я слышу, как ты там дышишь.
Джек зашевелился, хриплый голос матери походил на порождение кошмара, ползущее по камням и битому стеклу. Он был дымящейся тьмой, кислой от горячего гниения чего-то бурлящего под поверхностью, и, когда она заговорила, сердце у него замерло от страха.
Он открыл глаза и увидел резкий контраст света, прорезавшего тьму. Солнечные лучи падали на пыльные ступени подвала, освещая парящие в воздухе частицы. Сквозь стены просачивался приглушенный голос какого-то мужчины, над головой скрипели половые доски.
Из тумана в голове возникло имя этого человека, остальное медленно пришло следом, наполняя его сознание фрагментами того, что было раньше. Пульсирующая боль от травмы вернулась, и, когда он шевельнулся, все тело запело хором агонии.
По помещению эхом разнесся хохот. Джек всмотрелся во тьму, пытаясь разглядеть фигуру, сгорбившуюся возле опорной балки.
– О, мой дорогой мальчик, я вижу тебя. Тебе больно? Эта сладкая боль совсем не похожа на то, что ждет тебя в темноте, под неусыпным надзором господа.
Не обращая на нее внимания и скрипя зубами, Джек поднялся на ноги и прислонился к стене. Коснулся теплой влаги на лице. «Бут наверху вызывает помощь, – подумал он. Возможно, неотложку. Наверное, у меня сотрясение мозга. Хорошо, что она не сломала мне шею».
– Я никогда не забывала о тебе, Джеки. Все эти годы, что была заперта в больнице. Твой папочка рассказывал мне про тебя, про то, как ты вырос, про то, как тебе по-прежнему снятся сны про нас и про ночь твоего крещения.
– Пожалуйста, заткнись.
– Разве так можно разговаривать с мамой, Джеки?
Глаза Лауры Тремли светились тошнотворным голубым сиянием, освещая расходящиеся от них темные вены. «Совсем как в моих снах, – подумал он. – Совсем как тот идол…»
Сказанное ею ранее эхом отдавалось у него в голове.
– Твоя бабушка всегда была слишком мягка с тобой, малыш. Думаю, бабушки всегда так ведут себя со своими внуками. Она не научила тебя уважению.
– Она многому меня научила, – выпалил Джек. Мать захихикала в темноте. Даже в тусклом свете он видел, как она ухмыляется ему, ее рот превратился в широкую пропасть, расколовшую лицо пополам. – Можешь сколько угодно издеваться над ее памятью, но она научила меня большему, чем ты когда-либо. Она хотя бы меня любила.
– Я очень сильно любила тебя, малыш, но по-своему. Просто моего бога я любила больше.
Джек открыл рот, но обнаружил, что ему нечем ответить на леденящую душу искренность. Что он мог сказать? Он верил ей. Своего бога она любила больше. Что он помнил о своей матери, так это ее железную преданность и непоколебимую веру. Она следовала за своим господом, подобно генералу его адской армии. Невинная христианская девочка, росшая в этом доме, была давно мертва, задушена и похоронена женщиной, в которую она превратилась.
– Как только твой папочка доберется до тебя, Джеки, он тут же поставит тебя на путь истинный.
У Джека перехватило дыхание. Он посмотрел в ее светящиеся глаза и постарался не отводить взгляд.
– Так это правда? Он жив?
– О да, мой дорогой мальчик. Он жив. Даже сейчас занимается богоугодным делом, распространяя евангелие Старых Обычаев. – Лаура криво улыбнулась и расхохоталась. – Но ты уже знал это, не так ли? Чувствовал костями и нутром. В темноте, пока спал.
Джек отвернулся. Она была права. Ему не пришлось это говорить. Она уже знала.
– Нравится тебе или нет, Джеки, но ты – часть семьи. Как все остальные дети. И твой папочка идет закончить то, что начал много лет назад.
По его телу пробежал холод, и свет, идущий сверху, потускнел от ее слов. Мгновение спустя дверь подвала со скрипом открылась и в проеме появился силуэт профессора. Джек не стал ждать. Стиснув зубы, он принялся подниматься по лестнице, шаг за шагом.
За спиной у него раздавался безумный хриплый смех его матери Лауры, похожий на хруст битого стекла.
Офицер Грэй сидел в своей заляпанной грязью патрульной машине, слушая по рации неистовую трескотню. В другом конце заправочной парковки офицеры Дил и Кертис отгораживали лентой место преступления, где все еще лежало в луже крови тело старика. Бригада криминалистов должна была приехать еще полчаса назад.
В детстве Маркус Грэй считал, что работа в полиции – ежедневное приключение, охота на плохих парней и спасение старушек. Реальность службы в таком захудалом городишке, как Стауфорд, оказалась далека от его детских фантазий. Он подумывал уже о том, чтобы уволиться и найти себе настоящую работу. Возможно, охранником на железной дороге.
Все изменилось, когда случился этот «вброс говна в вентилятор». То, конечно же, были слова Оззи Белла. Маркус был хорошим парнем, ходил в церковь, никогда не богохульствовал и не ругался не к месту. Но эти слова как ничто другое подходили к событиям последних нескольких дней. Неважно, как часто он проигрывал в голове произошедшее, ни одно словосочетание не соответствовало этому настолько хорошо, как «вброс говна в вентилятор». Сперва те пропавшие мальчишки, затем эта женщина, Лаура Тремли, сбежавшая из психиатрического отделения, а потом еще утреннее убийство на заправке Рики Рэйдера. Теперь, судя по трескотне на полицейской волне, весь клятый город разваливался на части.
Сообщения о стрельбе в разных районах, о нападениях детей на своих родителей, соседей на соседей. О клубах дыма, поднимающихся над шпилем Первой баптистской церкви, о толпе возле нее, скандирующей молитвы. Не говоря уже о бесконечных звонках в службу 911, которыми был перегружен пульт диспетчера. Маркус снова попытался позвонить начальнику. Закрыл глаза и стал слушать учащенно колотящееся от паники сердце. «Посчитай в обратном порядке от десяти, – сказал он себе. Десять. Девять. Восемь».
– Ящик голосовой почты переполнен.
Офицер Грэй сбросил вызов, затем снова набрал номер шефа Белла. Шериф должен знать, что делать. Должен знать, как справиться с этим хаосом. И сделает это по-своему дерзко. Упрекнет Маркуса за то, что тот не сохранил хладнокровия, за то, что дал слабину в самый неподходящий момент, когда на счету была каждая секунда.
Пять гудков. Шесть. Семь.
Он открыл глаза и посмотрел на телефон. С момента прибытия на место преступления сорок пять минут назад он звонил начальнику уже одиннадцать раз. Ты действительно настолько беспомощен? «Вброс говна в вентилятор» случился в твое дежурство, и ты дал слабину. Неудивительно, что парни в полицейском участке издеваются над тобой.
Но он никогда не попадал в подобную ситуацию. Должна быть субординация. Конечно, возможно, он когда-нибудь захочет быть начальником, но не так скоро, не сегодня. Не сейчас, когда чувствует свою полную беспомощность.
Маркус вспомнил субботу после окончания академии, когда родители устроили вечеринку в его честь. Оззи Белл отвел его в сторону, в дальний угол двора Харлана Грэя. Там, в тени сарая, жуя шоколадный торт, Оззи сказал ему: «Я делаю это только в качестве одолжения твоему старику. Если облажаешься, если подведешь меня, если убьешь кого-нибудь, да поможет мне бог, я сам тебя прикончу. Понял меня? Этот торт сухой, как хрен знает что».
Маркус нахмурился. Он не мог забыть шок, холодный взгляд в глазах Оззи, даже когда тот говорил с улыбкой, и ужасный металлический привкус, появившийся в горле, когда начальник полицейского управления Стауфорда выплюнул кусок торта, забрызгав ему туфли.