Тодд Кейслинг – Девилз-Крик (страница 60)

В голове у него всплыл разговор, произошедший много лет назад, когда они с Джини сидели на заднем дворе ее дома, наблюдая за падающими звездами. В тот вечер после ужина они выпили на двоих целую бутылку вина, которую он принес по такому случаю.

– Знаешь, я раньше сидела здесь со своей дочерью. Мы с Лаурой делали то, что делаем мы сейчас, наблюдали за звездами.

– Действительно?

– Да. Она не всегда была плохой. Не всегда лежала запертой в больнице. Нет, раньше она была хорошей маленькой девочкой, до того, как связалась с Джейкобом. Я пыталась поступать с ней справедливо, но… думаю, что-то спасти нельзя. Возможно, некоторые из нас уже рождаются с гнильцой. Я подвела ее, а потом она подвела Джеки. Я не повторю одну и ту же ошибку дважды.

Это был единственный раз, когда она обсуждала при нем свою дочь. Даже ближе к концу, когда Джини поставила все на свой план борьбы со связывающим ритуалом Джейкоба, она ни разу ни упомянула Лауру Джин Тремли. Долгое время Тайлер подозревал, что Джини старалась защитить своего внука, но теперь понял, что она пыталась избавить себя от душевной боли. «Возможно, ты была права, – подумал он. – Возможно, некоторые из нас уже рождаются с гнильцой, Джини».

Лаура заворочалась в беспамятстве, глаза двигались под веками. По щеке у нее медленно скатилась большая капля черной жижи, пахнущая гниющими листьями и травой. Этот запах вернул его в то место, куда он поклялся больше никогда не возвращаться. И из теней его разума поднялся хор голосов, которые он хотел бы забыть: Мы видим тебя, дитя.

– Ты была права, – прошептал он. – Все время была права, Джини.

Тайлер подошел к пыльному верстаку, стоящему в углу. Беспорядочно разбросанные на нем молотки, гвозди и прочие инструменты покрывал толстый слой паутины. В одном из ящиков он нашел моток бечевки.

– Я должен это сделать. – Тайлер поднял глаза и потянул за свисающую с потолка цепочку с голой лампочкой. Бледный свет залил комнату, озарив узоры из круглых знаков на полу и стенах во всей их эзотерической красе.

Сколько лет Джини посвятила расшифровке природы этого ритуала? Он не мог сказать, но знал, что она изучала эти знаки столько времени, сколько они знали друг друга, а возможно, даже дольше. Тайлер протянул руку и провел указательным пальцем по пыльным линиям, выведенным мелом на стене, и резко отпрянул. Потер кончик указательного пальца кончиком большого, наблюдая, как покраснела и вздулась кожа.

«Жаль, что я не остановил тебя».

Вместо этого он пошел у нее на поводу, как влюбленный дурак. Теперь Джини нет, и придется одному справляться с последствиями. Он посмотрел на Лауру, затем на Джека. «Нет, – подумал он, – не одному. Но всему свое время».

Через несколько минут, привязав Лауру к одной из балок в центре помещения, Тайлер попытался привести внука Джини в чувство. На носу и губах Джека запеклась кровь, горло покрылось синяками и опухло. И всякий раз, когда Тайлер произносил его имя, Джек прерывисто стонал, но не приходил в себя.

Нервничая, Тайлер вытащил из кармана телефон и набрал 911. Записанный голос сообщил, что все линии заняты. Он попытался позвонить еще раз и получил тот же ответ.

– Вот дерьмо.

Он принялся листать в телефоне список контактов, пытаясь найти имя единственного человека, которому мог позвонить. Человека, с которым он поклялся никогда больше не разговаривать, из-за того что тот помог Джини осуществить ее последнее желание.

Тайлер уставился на имя ЧАК ТИПТРИ и нахмурился.

– К черту.

Он набрал номер адвоката и закрыл глаза.

Бобби знал, что с ним происходит. Он не сразу понял это. Ни когда опустился на колени, чтобы поприветствовать двух пропавших мальчиков, ни когда их вредоносная скверна распространилась среди прихожан. Нет, он не осознавал, что происходит, пока не почувствовал, как страшная тьма распространяется внутри него, когда темная жижа проникла в его внутренности, его кровь, его душу.

Однажды он уже видел это, видел ее воздействие на нормального человека. И долгое время думал, что это кошмары, порожденные зловещими воспоминаниями о пребывании под церковью его отца. Он молился Богу, чтобы тот рассеял тьму его детства, чтобы эта мерзость не кипела у него внутри, и какое-то время тот отвечал на его молитвы.

Но теперь, когда Бобби Тейт выполз из ванной и добрался до своей спальни, он понял, что молитвы больше не будут услышаны. Бобби наказывали за врожденную склонность взывать к Богу. От каждой произнесенной молитвы боль нарастала, кишки разрывались на части, а вязкая грязь просачивалась все глубже в нутро. Скоро она доберется до сердца, и что тогда?

Тогда тебе конец. Тогда ты станешь принадлежать ему. Как уже было раньше. Как он всегда хотел.

Морщась, Бобби полз по полу спальни к своей кровати. Из носа и уголков рта тянулись толстые нити черной грязи. Борись. Он с трудом забрался на кровать и рухнул на подушку, поморщившись от боли в голове и ужасного привкуса желчи и земли в горле. Борись ради Райли.

Из другого конца комнаты раздался голос.

О, сын мой, зачем сопротивляться? Зачем сопротивляться своему истинному господу? Зачем сопротивляться своему отцу? Когда мы оба знаем, что так и должно быть?

Бобби приподнял голову и посмотрел вперед, ожидая увидеть мертвого отца. Но в комнате висела тишина. Безмолвно стоял комод, забитый вещами покойной жены, которые Бобби так и не смог заставить себя убрать, рядом темнел экран маленького телевизора, на стене висел крест.

Твой отец знал истинное значение жертвоприношения, дитя мое. Он тоже когда-то был приверженцем ложной веры, последователем еретического бога. Но он увидел истинный свет, идущий не сверху, а снизу. Он прочел Священные Писания Старых Обычаев, запечатлел эти древние слова в своем сердце и пошел узкой тропой единой истинной веры. Он пролил свое семя ради меня. Страдал ради меня. Отдал свою жизнь ради меня. И я вытащил его из когтей смерти, освободил из земных границ, поскольку земля – это мое царство. Ни одна земная клеть не удержит тебя, если ты будешь страдать ради меня, Бобби. Твой отец – мой апостол. Разве ты не хочешь быть таким же?

Раздался металлический звон, и крест упал на пол. Бобби втянул в себя воздух и отвернулся, смаргивая с глаз темные слезы. Что-то пластмассовое скоблило по деревянному полу. Голос стал громче.

Сейчас твоя жена – одна из моих детей. Я могу освободить ее из земной неволи и вернуть ей жизнь, украденную у нее. Сделал бы твой ложный бог для нее такое? Все эти ночи я один слышал твои молитвы, пока твоя дорогая Джанет гнила в земле. Я один слышал, как ты мучился, как тихо звал ее, чтобы она вернулась. И по велению Старых Обычаев, сын мой, я еще раз дам ей жизнь, если ты откроешь свое сердце и будешь страдать ради меня. Разорвешь ли ты свою душу на куски, чтобы стать со мной одним целым? Будешь ли страдать, чтобы твоя жена снова была с тобой?

Бобби отвернулся и зажмурился, изо всех сил пытаясь сдержать подступающую к горлу мерзкую грязь, медленно заливающую его изнутри.

– Дорогой, – прошептала Джанет Тейт, ее теплое дыхание защекотало ему ухо. – Разве ты не хочешь, чтобы я вернулась? Мы можем начать все сначала. Можем снова стать единым целым и родить нашему господу еще одного ребенка. Можем отдать Райли Безымянному и начать все заново.

Скрежет усилился, превратившись в шаги, приближающиеся к кровати. Бобби захотелось закрыться одеялом, как маленькому ребенку, спрятаться от монстра, молясь, что если он не увидит его, то чудовище тоже не разглядит. Тварь, говорящая с ним, была не его женой, мертвой или живой. Тварь, говорящая с ним голосом его жены, была лжецом, марионеткой темного бога, которого отец вызвал из-под земли. Настоящая Джанет никогда и ни на что не променяла бы Райли.

– Как же это глупо, – проворковала Джанет ему на ухо. Он почувствовал, как что-то похожее на руку провело его по щеке, затем коснулось затылка, как она раньше делала, а затем спустилось вдоль бедра. – Мой милый, дорогой священник, тебе не спрятаться от единственного истинного бога. Он вечен. Его корни проходят глубоко под этим домом, под всем Стауфордом. И если ты будешь страдать, чтобы прийти к нему, он пожнет урожай с полей земных. – Рука двинулась выше, схватила его за промежность и принялась массировать сквозь штаны. – Если ты будешь страдать ради него, то сможешь снова трахать меня. Я буду делать после смерти с тобой такое, чего не стала бы при жизни. Потому что ты был слишком робким, чтобы попросить меня об этом. Наш новый господь не осуждает наши желания, дорогой. Наша похоть – это не грех. – Ее голос стал ниже, в нем чувствовался тысячелетний тлен. Он звучал уже не возле его уха, а внутри, у него в голове. – Я хочу, чтобы ты делал со мной страшные вещи, Бобби. На алтаре крови, под немигающим взором нашего господа, я хочу, чтобы ты надругался надо мной. Хочу, чтобы ты вскрыл меня, отведал мед потраченных впустую лет и скрепил наш союз.

– Нет, – простонал Бобби, откатываясь прочь и пряча лицо в подушку. Щеки у него горели огнем, известным ему лишь в тихие ночные часы после безвременной кончины жены. Жесткий дискомфорт в штанах мешал ответить отказом, и тварь, заражающая его тело и разум, тоже знала об этом. Голову заполнил низкий хохот, отчего все вокруг затряслось.