Тодд Кейслинг – Девилз-Крик (страница 45)

Мой маленький агнец, любишь ли ты своего отца?

– Люблю, – прошептала она, лежа в темноте своей комнаты, плача от счастья, что она не одинока, и дрожа от страха, что, возможно, утратила рассудок.

Будешь ли ты моей рукой, моими глазами и ушами? Моим учеником?

– Буду.

В тот день она дала клятву и с тех пор держала ее. Слова клятвы смягчили мир вокруг, воздух внезапно стал плотным и трепещущим, словно занавеска, накинутая на реальность. За пределами этого мира находится рай, и скоро ее отец скинет эту занавеску и даст ей пройти туда. Она чувствовала это обещание у себя в костях, кончики пальцев наэлектризовывались, соски затвердевали, между ногами разливалось тепло. Она мысленно возвращалась к своим ранним воспоминаниям, к тем ночам в гроте с отцом, к его прикосновениям, которых общество не поняло бы.

В отличие от других ей нравились эти прикосновения, это желание проследовало за ней во взрослую жизнь. Сьюзан с радостью приняла свое происхождение, устремляясь навстречу судьбе. Она была одинока в своих поисках очень долго, до сегодняшнего дня.

Сьюзан улыбнулась, щеки у нее вспыхнули, когда она вспомнила о своем брате Зике. Много лет назад она пыталась помочь ему, через плоть и похоть, но он не был готов понять. Но теперь Зик понимал. Он был с отцом. Прошлой ночью во сне она видела его, заключенного в крепкие объятья отца. Наконец они снова будут семьей…

Резкая боль пронзила кончики ее пальцев, и она выронила дымящуюся сигарету. Сунула палец в рот, чтобы смочить слюной ожог. В фартуке зажужжал телефон. На экране высветилось лицо Оззи.

Она ответила:

– Весь день пыталась с тобой связаться.

– Да, знаю. Был очень занят. – Он говорил как пьяный, лениво растягивая слова. «Накурился, – Сьюзан закатила глаза. – Неудивительно, что он не отвечал». – Когда заканчивается твоя смена?

– Через полтора часа. А что?

– Нужно поговорить.

– О чем?

– О твоем брате.

Сьюзан открыла рот, чтобы спросить, о котором именно, но она уже знала. Он собирался спросить ее о единственном брате, который был для нее важен.

– Что с Зиком? Что-то случилось?

Когда он рассказал ей, Сьюзан решила, что отношения с Оззи Беллом могут закончиться раньше, чем она планировала.

Чак сидел в дальней угловой кабинке ресторана, потягивал скотч и просматривал журнал финансового учета за предыдущий день, гадая, для того ли он так долго учился в юридической школе, чтобы стать бухгалтером. «Ты же предприниматель», – напомнил он себе, прокручивая список транзакций, составляющих в итоге заказы пятничного вечера, алкогольные и прочие. Он почти час сверял цифры и теперь откинулся на спинку и зевнул. «Хочу в отпуск, – подумал он. Мне нужно в отпуск».

Он пообещал себе поездку на пляж – возможно, в Южную Каролину или даже куда-нибудь на побережье залива, – но потом умерла Имоджин, и управление ее имением отняло больше времени, чем ему хотелось бы в этом признаться. Имоджин была одной из его первых клиентов после того, как он начал свою практику. Она наняла его несколько лет назад, чтобы он составил ее завещание, и щедро заплатила за это. Больше, чем он брал за свои услуги, больше, чем считал необходимым, но она настояла на том, чтобы он взял деньги. С тех пор каждый год она навещала его, чтобы проверить документ, но лишь однажды внесла в него существенные правки.

Чак сделал очередной глоток скотча, вспоминая их последнюю встречу. Имоджин Тремли была бодрой старушкой, с улыбкой, способной осветить пещеру, и с одним здоровым глазом, сияющим жизнью. Однако в тот день она казалась совсем другой. Волосы у нее были растрепанные и немытые, одежда мятая, здоровый глаз опух и налился кровью из-за недосыпания. Имоджин выглядела так, будто за месяц, с тех пор, как он в последний раз видел ее в «Кроджере»[10], она постарела лет на десять. Он прошел мимо нее в отделе замороженных продуктов, улыбнулся и поздоровался. Она сделала то же самое, и, казалось, все было нормально.

Что-то случилось, но он побоялся полюбопытствовать, побоялся спросить.

И почему же, Чак?

Он потягивал виски, смакуя вкус древесного дыма, обволакивающего горло.

Потому что я боялся ее.

Глупо. Если б не Джини Тремли и не другие бабушки и дедушки, он был бы еще одной статистикой, еще одним именем в газетах, всякий раз, когда печально известный «Стауфордский культ смерти» снова возникал в общественном сознании. Его тело все еще лежало бы там, вместе с остальными, погребенное в золе.

Ходили слухи, что она – ведьма, продолжающая исполнять церковные обряды даже после спасения детей от Джейкоба Мастерса. Что она бросила вызов отцу Джейкобу и пыталась самостоятельно руководить церковью. Конечно же это были всего лишь слухи. Жители Стауфорда любили приврать, когда дело доходило до пересудов, одной из немногих универсальных констант, оставшихся в этой части мира. Но что насчет того, что она сообщила ему по секрету?

Да, Чак, что насчет тех конфиденциальных сведений?

Он сделал очередной глоток обжигающей жидкости и поморщился.

Бремя адвокатской тайны поначалу тяготило его, но с каждым существенным платежом от мисс Тремли переносить его становилось все легче. Большая часть того, что Имоджин рассказывала ему, произошла, когда он был еще ребенком и находился на лечении после пожара и самоубийств.

После скандала с Дьявольской церковью осталось несколько нерешенных вопросов. Джейкоб Мастерс убедил большую часть своей общины продать свою собственность и имущество, пожертвовав вырученные средства Божьей церкви Святых Голосов. Таким образом, предполагалось, что Мастерс копил деньги ради личной выгоды, но когда власти заморозили оставшиеся активы на имя Мастерса, то обнаружили, что его банковские счета пусты.

Человек, которого звали Джейкоб Мастерс, разорвал большую часть своих связей с современным миром до того, как построил в лесу свою общину, и стоимость оставленного им имущества не превышала пары тысяч долларов. Никакого документа на собственность в лесу не было обнаружено, как и не существовало никаких записей о таком документе. Небольшой дом, унаследованный Мастерсом от своего отца, был скудно обставлен, в нем не было никаких следов ремонта или роскоши. И в конечном итоге его продали на аукционе застройщику, который снес хибару, едва высохли чернила.

А деньги? Некоторые предполагали, что они были закопаны где-то в лесу или что Мастерс их сжег. То, что случилось с пропавшей «Кассой Мастерса», оставалось загадкой на протяжении почти двадцати лет, пока Имоджин однажды днем не вошла в офис Чака и не попросила привести в порядок ее дела.

Будем честны, Чак. Ты правда думаешь, что твой дедушка мог позволить себе оплачивать юридический факультет из собственного кармана?

Нет, не мог. Но всякий раз, когда он задавал своему деду вопрос, тот отмахивался. «Не бери в голову, – говорил Гейдж Типтри. – Думай лучше об учебе».

Интересно, спрашивал ли Джек Имоджин или когда-нибудь сам задавался вопросом, где она находит деньги, чтобы оплачивать ему художественный колледж. Интересовалась ли Стефани, как ее бабушке, Мэгги Грин, удалось отложить столько денег, которые та завещала ей? Денег, на которые Стефани запустила свою радиостанцию? А что насчет Бобби и Сьюзан? Моргнули ли они глазом при получении наследства, когда узнали, что им полагаются столь значительные суммы? Деньги, на которые они купили свои дома. Черт, даже Зик жил на наследство своего дедушки, хотя большую его часть спустил на дурь и уплатил в виде штрафа государству, когда много лет назад был арестован за хранение наркотиков.

В тот день, когда Имоджин отвалила Чаку солидную сумму, он из собственного кармана оплатил первоначальный взнос за новую машину. Его он заработал собственным тяжелым трудом в профессии, которой учился. А вот обучение? Оплачено кровавыми деньгами.

«Нет, – сказал он себе, – ты не боялся спрашивать. Никогда не боялся спрашивать. Ты просто не хотел знать. Не хотел, чтобы она рассказывала тебе, чем занималась все те годы, пока Джека не было в городе. Не хотел знать, правда ли то, что говорят о ней жители, о песнопениях и странных огнях в ее доме. Правда ли то, что, со слов мужчин из Клана, случилось однажды ночью с огнем. Точно так же ты не хотел знать про деньги – те, что их дедушки и бабушки поделили на шесть частей».

Он задал ей лишь один вопрос, помимо того, как бы она хотела распорядиться наследством. Один вопрос, который ему просто необходимо было прояснить, чтобы его представление о ней окончательно не разрушилось.

«Являются ли деньги истинной причиной вашего ухода из церкви? С этого все началось?»

Несколько минут она сидела и смотрела на него не мигая. Ее улыбка исчезла, а воздух между ними стал теплым и удушающим. Наконец Имоджин произнесла:

«Дело не в деньгах. Мы даже не думали о них, пока все не закончилось. И все мы согласились, что лучше будет, если они послужат на ваше благо, дети, а не будут проглочены государством».

В течение нескольких лет он снова и снова проигрывал в уме их встречу, гадая, правду ли она сказала ему, и чувствуя себя неблагодарным за домыслы насчет ее намерений. Если бы не Имоджин и остальные, его бы не было в живых. Никого из них не было бы в живых.