Тоби Клементс – Зимние странники (страница 24)

– Я вообще не думала, что когда-нибудь покину стены монастыря.

Томас разговор не продолжает. Вдвоем они наблюдают, как Джеффри торгуется с возчиком, чтобы тот на своей повозке, запряженной волом, доставил их отряд в город, где они могли бы встать на постой.

– В городе жилья вы не найдете, – говорит возчик. – Все англичане, которые служат графу Уорику, сейчас здесь. И среди них покрывших себя позором изменников столько, что сил не хватит у каждого под носом кулаком потрясти.

Возчик – старый солдат с давнишним зарубцевавшимся розовым шрамом на носу. Его приятель, держащий за кольцо вола, пьян, стоит и глупо улыбается, пока лучники грузят на повозку свое снаряжение. Томас несет железный котел, который пачкает его ладони жирной копотью. У Кэтрин в руке деревянное ведро с деревянными ложками, тарелками, кружками и парой кожаных мехов. Братья-валлийцы вдвоем, словно мертвеца, тащат точильный камень и огромный рулон парусины. В повозку загружают шесты для палаток, копье, еще одно ведро со сломанными стрелами, ворох грязных овечьих шкур не самой хорошей выделки, ящики, баулы, парусину, запасные луки, мешки со стрелами, несколько биллей с ржавыми лезвиями, три нагрудника с вмятинами, три шлема в виде шляп, связку кинжалов-ронделей[51] и фальшион[52], а также набор свинцовых молотов в дырявой бочке. Сверху лучники кладут свои мешки.

– Ладно, парни! – кричит Джеффри. – Двигаем.

Возчик стегает вола, и они все следуют за повозкой через пристань к Морским воротам Кале. Томас и Кэтрин шагают плечом к плечу позади остальных. Томас несет на спине тяжелый мешок продавца индульгенций. Они минуют подъемный мост и в толпе носильщиков торопливо проходят под зубьями портикуллиса[53] между двумя укрепленными башнями. Ворота охраняют караульные в стеганых кожаных желтовато-коричневых куртках. У каждого на груди крест святого Георгия, на голове – блестящий шлем с забралом, в руке – билль.

– Пентюхи. – Уолтер показывает на столпившихся у ворот солдат. – Их назначили в местный гарнизон. А сами после трудового дня даже тетивы натянуть не способны. Не то что мы.

– Уолтер, – предостерегает Джеффри.

– А что я такого сказал? – Уолтер разводит руками, всем своим видом выражая притворное простодушие. Святая невинность. – А если и смогут, все равно не вспомнят, за кого должны сражаться. – Он постепенно повышает голос, и рука одного коренастого солдата тянется за мечом. Еще двое хватаются за билли.

Появляется начальник караула.

– Так, спокойно! – рявкает он. – Спокойно. Пропустить.

Уолтер фыркает.

– А ты, паршивый коротышка, еще раз рот откроешь, – говорит ему начальник стражи, – я сам тебя проткну.

Уолтер смеется. Повозка катит по узкой улице к рыночной площади, громыхая на булыжниках. Отряд движется следом. Вокруг видны только склады шерсти – огромные каменные здания с глухими стенами, куда купцы свозят свой товар.

– И что это было? – спрашивает Томас у Джеффри. Тот обращает на него взгляд, в котором заметно одновременно раздражение и удивление.

– Вы двое как будто вчера на свет родились. Вообще, что ль, ничего не знаете?

Томас качает головой.

– Так ведь это их товарищи переметнулись во вражеский стан на Ладфордском мосту в прошлом году, – объясняет Джеффри. – Перешли на сторону королевы. Точнее, короля. Командиром у них был начальник здешнего гарнизона – некий Троллоп. Эндрю Троллоп, с севера. Считался добрым другом графа Уорика. А как до дела дошло, предал его.

– Так что случилось? – допытывается Томас. – Ты там был?

– И я, и Уолтер. На ту битву герцога Йоркского мы пришли в составе войска лорда Корнфорда. С нами были люди из Кале, командовал граф Уорик, и, хотя армия короля втрое превосходила нас по численности, мы занимали выгодную позицию – возвели укрепления, у нас были даже бомбарды и пушки. Армию короля серьезным противником никто не считал. Они ведь были северяне. Скорее у монахини свечку сопрут, нежели встретятся лицом к лицу с мужчиной. В общем, в ночь перед сражением мы помолились и легли спать в поле, где расположились лагерем. А утром, еще до того, как отслужили мессу, стало ясно, что все ушли. Как выяснилось, ночью солдаты из Кале переметнулись на сторону короля. И, поскольку теперь ему была известна наша диспозиция и людей у него стало вчетверо больше нашего, герцог Йоркский и граф Уорик утратили всякую надежду на победу и бежали – дабы не пролилась кровь простого народа, как они объяснили.

Возчики приводят их на рыночную площадь, где дома со щипцовыми крышами и застекленными окнами стоят как будто на удалении от булыжных мостовых. Над ними высятся башни церквей святой Марии и святого Николая, соседствующих со «Стейпл-Инн» – помпезным каменным зданием, в котором комендант Кале ведет свои дела. Даже здесь Томас чувствует запах гниющего мяса.

– Матерь божья! – тихо восклицает Кэтрин. – Еще один.

Прижав ладонь ко рту, она отворачивается от ужасного зрелища, но Томас, сам того не желая, смотрит во все глаза. На каменном кресте висят на грязных веревках четыре крапчатых куска человеческой плоти: рука, две ноги, облепленные жирными черными мухами, и часть туловища с оголенными ребрами, по которым прошелся топор палача.

– А где же его голова? – хмыкает Дафидд.

Покинув рыночную площадь, они идут по улице с трактирами, харчевнями, банями и ареной для петушиных боев.

– Эх, выпить бы сейчас. Душу б за это отдал, – бормочет Уолтер.

Из дверей постоялого двора за ними наблюдает женщина с непокрытой головой. Еще одна смотрит из верхнего окна, и взгляд у нее наглый, непристойный, отмечает Томас. Уолтер облизывает губы.

– Блудница, – говорит он, обращаясь к Кэтрин. Та притворяется, будто не видит женщин. – Смотри, Девица, чтоб сэр Джон не застал тебя с одной из них, а то лишишься месячного жалования.

– А девке за ее труды руку сломают, – добавляет Джеффри.

Кэтрин ближе придвигается к Томасу. Он осознает, что ему это нравится, но ее близость приводит его в смятение, туманит рассудок, он не знает, куда деть руки. Томас бросает на нее взгляд. Она смотрит в сторону, не на него. Они продолжают путь. Кэтрин следует в его тени.

Улочки между домами темные и зловонные, словно забитые сточные канавы. Кое-где груды самых разных отходов высятся аж до пояса. Лишь по самому центру остается узкий проход для передвижения людей и животных. На этих улицах находятся конюшни и свинарники, сыромятни и мастерские по выделке меха, и все вносят свою лепту в смрад и шум.

– Фу-у! – восклицает Джеффри, когда они идут мимо красильни, где в огромном чане кипит моча и собачье дерьмо. – Ну и вонь, а?

Хуже всего скотобойни, где мясники забивают животных и разделывают туши, оставляя все ненужное гнить на улицах. Здесь громоздится куча гниющих копыт.

У Булонских ворот тоже караул, но стража больше занята тем, что бросает камни в человека, свешенного в корзине со стены замка.

– Давай! – кричит один, швыряя через ров обломок кирпича.

– Срежь веревку, сонный тупица! – ревет другой. – И пойдем домой.

– Что он там делает? – удивляется Дафидд.

– Ты за него не беспокойся, – хохочет солдат.

Крепостной ров заполнен грязной водой, в которой плавает мусор, а крысы дерутся с морскими птицами за объедки. Под свисающей со стены корзиной с человеком болтается лодка с двумя солдатами, только непонятно, какая перед теми поставлена задача: утопить беднягу, когда он свалится в ров, или, напротив, вытащить его из воды.

За воротами раскинулся палаточный городок: сырые от дождя парусиновые укрытия в широком море светлой глины, которое простирается далеко-далеко, насколько хватает глаз. Дороги проложены на дамбах над дренажными канавами, в воде отражается пасмурное небо. Томасу это напоминает болота вокруг монастыря, и его охватывает тоска, сердце будто свинцом наливается.

– Добро пожаловать в приход святой Анны, – фыркает Уолтер. – По-нашему – Сканнидж[54].

Безмолвно они следуют за повозкой по широкому проходу между палатками, среди которых встречаются настоящие шатры. Рядом на длинных пиках, воткнутых в землю, висят знамена. В самих шатрах можно разглядеть ложа из мохнатых овечьих шкур, на которых спят командиры. Из других палаток на них глядят – не приветливо, но и не враждебно – скучающие солдаты. Сесть негде.

Всюду толпятся женщины грубоватой наружности и мальчишки, разносящие кувшины с элем и водой, охапки хвороста и дров для костров, на которых готовят пищу. Мальчишки все – грязные заморыши, у некоторых отсутствует одно ухо. Потом им встречаются другие женщины, рассматривающие новоприбывших со скучающим видом. Уолтер машет им с наигранной шутливостью. Бормочет:

– Шлюхи.

Они идут и идут.

– Как же я все это ненавижу, – ворчит Джеффри. – Ищешь, ищешь хорошее местечко для своей палатки, а на тебя все косятся, как на чумного.

– И в результате «хорошее» местечко всегда находишь именно там, где весь лагерь уже месяц справляет нужду, – добавляет Уолтер.

Наконец они добираются до окраины лагеря. И конечно же, там вырыта неглубокая яма, из которой распространяется одуряющая – почти невыносимая – вонь человеческих испражнений. Всюду бродят куры, гуси, свиньи.

Откуда ни возьмись появляется священник на сером осле.

Заметив его, Томас холодеет. За время долгого плавания он почти забыл, что пребывает в статусе вероотступника, но теперь быстро вспоминает и, пригнув голову, спешит спрятаться с другой стороны повозки. Кэтрин уже там, и в ее широко открытых глазах застыла тревога. Священник проезжает мимо, а у нее еще долго трясутся руки.