Тина Шеху – Персея и Горгон. Окаменею от страсти (страница 1)

Тина Шеху

Персея и Горгон. Окаменею от страсти

1

Ладонь скользит под тунику, касаясь живота. Каменный холод сменяется волной тепла. Очень жарко, очень страшно!

– Вот видиш-шь, – он прижимает губы к моему виску. Туда, где только что извивала голова змеи. Венка дергается. – Тело расскажет больше языка. Ты хочеш-ш-шь стать моей статуей? Изящ-щная, юная, с идеальными формами. Ш-шедевр.

Воспротивиться не получается, Горгон завладевает моими губами, сплетая языки во влажном поцелуе. Самом откровенном в моей жизни.

До него меня пытались поцеловать мужчины из царства, но все натыкались на отказ. Сейчас же…

– Ммм…

Вытолкнуть язык, укусить зубами не получается. Оттолкнуть тоже, ведь чудовище уже почти сделало меня одной из своих статуй. Заставило меня замереть в неудобной позе, без возможности пошевелиться.

Но почему? Почему я чувствую каждое прикосновение? Что за яд в кровь впрыснули гадкие змеи?

– Прими с-судьбу, моё лучш-ш-шее творение, – произносит прямо в губы перед тем, как скользнуть пальцами по бёдрам вниз и с силой раздвинуть их.

***

– Я не пойду! Нет! Почему я?

Мужчина, с горящими злобой глазами, надавливает пальцами на кисть. Руку до локтя прожигает болью.

– Ты самая красивая из нас, – повторяет, будто проклятие. – Он любит красивых. На Серифе только ты и твоя мать способны усладить взор любого мужчины.

К чему он клонит? Зачем такое говорит? Потому что я отказала лечь с ним в постель?

– Или ты хочешь, чтобы мать пошла к брату-Горгону? Погубить её хочешь? Она пойдёт ради тебя, ты же знаешь.

Мотаю головой так резко, что темнеет в глазах, ужас затмевает даже боль.

– Не надо маму. Не отправляй её туда!

Что угодно, лишь бы пережившая столько мучений на своём веку мама продолжала жить спокойно. Но, почему же, нигде нет мира, куда бы мы с ней не отправились? Почему, боги?

– Ты повзрослела, похорошела, пора долг перед царством отдать.

– Мой долг умереть от лап чудовища?

– А ты постарайся задобрить его, уговорить, прелести показать, – неприятно усмехается царь. – Раз не для меня прелести отращивала, так пригодись в другом. Или ты передумала?

Продолжая удерживать на месте, Полидект цепляется за ворот платья и тянет вниз.

– Не надо! – кричу ему в лицо. – Не трогай!

Но он уже оголяет груди и утопает между ними взглядом. На старческом лбу проступает капля пота.

– Если отдашься мне, то, так и быть, пощажу. Оставлю при себе. А если в любви будешь послушной и раскованной, отсрочу выплату долга.

– А мама? Её к чудищу пошлёшь?

Кожу словно разъедает ядовитым кипятком под противным взглядом царя. Полидект обводит толстыми пальцами очертания груди. С его потрескавшихся губ слетает стон, что ветром путается в волосах.

– Ты такая молодая, красивая, – шепчет едва слышно. – Идеальная девушка. Почему отказываешь? Хочешь загубить себя?

– Что ты собираешься сделать с мамой? – произношу каждое слово раздельно, почти выплёвывая.

Мне страшно. И за себя, и за самого близкого человека.

Нам нужно было сбежать до того, как царь проявил себя. Так почему же мудрая мама не разглядела в нём гадкого и гнилого человека?

Теперь бежать поздно.

– С ней всё будет в порядке, – сухие губы касаются моего уха. Кожа на мочке горит. – Если ты будешь моей, то твоя мать может жить рядом.

– А если нет? – сглатываю.

Готова ли я переступить через себя ради мамы? Наверное…

– Либо она пойдёт к Горгону, либо ты.

Я слышу дыхание царя, ощущаю на лице его томный выдох и отвечаю твёрдо.

– Я пойду к чудовищу. Пойду, – дёргаюсь, как от огня. Чужие прикосновения противны до жжения в горле и боли в сердце. – Оставь маму. Я принесу тебе голову этой твари. А ты… ты освободишь нас. Дашь золото и отправишь на первом корабле до Афин.

Удивительно, Полидект выпускает меня. Тут же оглаживаю онемевшие кисти. Суставы хрустят.

– Условия ставишь? Языкастая? Думаешь, что имеешь право?

– Я принесу голову чудовища, поэтому Зевсу молись, чтобы оно не испепелило тебя.

Морщины на лице царя становятся глубже. Чудовище давно мешает жить его народу, похищая юных дев и мужчин. Поговаривают, что оно настолько зло, что способно убить одним взглядом.

У страха глаза велики. На любое чудище найдётся оружие. И пусть я и не воительница, но ради нашей с мамой свободы, я сделаю всё, что в моих силах.

– Пусть будет, как говоришь, Персея. Не трону твою мать, покуда идёшь на подвиг, – Полидект кивает, ладонью приглаживает свою тунику ниже пояса. – А коль передумаешь сражаться с тварью, я вас обеих накажу.

Решено. Поворачиваюсь спиной к царю, чтобы скорее убежать прощаться с мамой, да в храм Зевса просить у бога совета, как замираю.

По плечу змеёй ползёт старческая рука.

– Обманешь или сбежишь, так я твою мать возьму. Заставлю понести от меня, а потом прикажу заколоть твоего братика или сестричку раскалёнными вилами.

– Как ты можешь… – осекаюсь.

Перед глазами пылают яркие картины.

– Иди, девочка. И только попробуй вернуться без трофея, – хмыкает царь, напоследок сжимая плечо.

Мерзкий! Наглый!

Вырываюсь из захвата и, подхватив юбку, бегу по золотой плитке в сторону храма. Прощаться с матерью я не смогу. Слишком больно будет лицезреть ужас на её лице.

Пойду сразу в храм. Зевс подскажет мне путь.

2

Пещера давит на меня таинственным мраком, а каждый шаг отдается эхом.

Кажется, даже сами камни шепчут: "Беги, пока не поздно".

Воздух густой от запаха серы и чего-то сладкого похожего на перезрелый гранат. Мокрые сталактиты свисают с потолка, словно части тел невиданных чудовищ. И я едва не кричу, задев плечом руку статуи. Мраморное девичье лицо искажено не страхом, а экстазом. Тонкие пальцы впиваются в бедра, словно она пыталась удержать что-то внутри себя.

– Не трогай их, не прикас-с-сайся. Проснутс-ся и заревнуют, – звучит из темноты голос, от которого по спине бегут мурашки. Глубокий, с шипящими нотками, будто произносит не человек, а змея.

Кто здесь? Горгон? Чудовище отыскало меня раньше, чем я его заметила?

Рука сжимается на талии. Веду чуть ниже, пытаясь нащупать прикреплённый к поясу кинжал.

Да как же так? Почему пальцы дрожат, а в ушах звон? Разве я не наткнулась на чудовище, которое ищу уже несколько бесконечных дней? Так почему мне настолько страшно, что колени пускаются в пляс?

Медуз выходит из тени, и мое сердце замирает. Он выше меня на две головы. Его кожа переливается, как жемчуг, а вместо волос у него на голове извивается клубок змей с яркими зелёными глазами.

Опускаю взгляд ниже и вздрагиваю. Какой крепкий человек. Нет, монстр! В этих широких плечах силы хватит, чтобы поднять Олимп, а величавая грудь и рельефный живот только доказывают, что Горгон не редко применяет эту самую силу.

Его набедренная повязка из чешуи едва прикрывает то, на что я даже не смею глядеть.