Тина Макерети – Воображаемые жизни Джеймса Понеке (страница 31)
– Ах, ko taku he[64]. Я не настолько хорошо владею языком маори, как можно подумать по моему приветствию. Я знаю его совсем немного. И многое уже позабыл.
– Ae, как и я сам. Так чудесно снова услышать родную речь, пусть даже мельком. Благодарю вас, доктор.
– Для меня тоже кое-что значит повстречать человека из Новой Зеландии. Я всегда надеялся туда вернуться, но не получилось. – Рядом с доктором Диффенбахом образовалась небольшая группа гостей, явно пытавшихся привлечь его внимание. Он посмотрел на собравшихся, затем снова на меня, склонив голову набок и кивая. – Очень надеюсь, что мы еще встретимся, мистер Понеке. А теперь, боюсь, я должен уважить предыдущую просьбу.
Он явно сожалел о том, что ему пришлось прервать разговор, хотя меня это не особенно огорчило. По беспорядочной суматохе, в результате которой был освобожден дальний конец комнаты, было понятно, что уже вот-вот настанет время, когда будет раскрыта цель сегодняшнего собрания. Там стояло несколько столов, на которых под покрывалами находились загадочные предметы. Несколько джентльменов заняли свои места у каждого стола, и присутствовавшим представили маркиза, чтобы тот мог произнести вступительное слово, в основном потчуя нас рассказом о великолепии и огромном значении паровозов – как это техническое новшество изменит все, от судеб бедняков до коммерции людей состоятельных. В этом меня не требовалось убеждать, но не могу сказать, что я точно запомнил многое из сказанного маркизом, потому что мне в память запало то, что было потом.
Одно за другим нам были продемонстрированы несколько любопытных механических изобретений, каждое из которых сопровождалось краткой лекцией о его предназначении и принципах работы. Первой была коллекция моделей, иллюстрирующих историю парового двигателя, предоставленная сэром Исааком Голдсмидом. Про одну из них было сказано, что ей уже две тысячи лет[65]. Все десять замечательных моделей были в идеальном рабочем состоянии, и мне доставило большое удовольствие их наблюдать. Наибольший интерес вызвал паровой экипаж, который мистер Пардингтон в пояснительном выступлении провозгласил «могущественным сокращателем времени и пространства». Он дал все необходимые разъяснения, очень пространные, хотя меня действительно воодушевило, когда я узнал, насколько тесно современные идеи подобных устройств связаны с учениями древних философов, а значит, ничто в мире не является настолько новым, как мы склонны считать.
Затем мистер Перигаль[66] с огромным – и вполне оправданным – волнением представил заводной механизм. Внутри этого механизма находился небольшой стеклянный шар-комета, очень быстро двигавшийся по изгибам крайне любопытной и завораживающей фигуры – чего-то вроде восьмиконечной звезды, восемь концов которой имели параболическую форму. Целью этого было доказать, что комета может вернуться на однажды пройденный путь и продолжить периодически навещать нас, словно двигаясь по параболе все время в одном направлении. То, что мы могли так много знать о движении звезд, пробудило во мне то же самое чувство, которое я испытал, впервые увидев паровой двигатель, и мистер Перигаль оказал мне любезность, задержавшись побеседовать со мной, несмотря на то что остальные зрители двинулись дальше, и сообщив, что совсем недавно на небе можно было наблюдать одновременно целых пять комет.
– Ах, чудеса звездного небосвода! – закончив, воскликнул он.
Я не смог удержаться.
– Там, откуда я родом, мы считаем их нашими предками.
Мистер Перигаль снисходительно улыбнулся.
– Но они направляют нас, как наши предки. В мореходстве. В жизни. Я слышал, что мои соплеменники могут находить в Тихом океане острова меньшего размера, чем Британия, с помощью одних только звезд.
Тогда я заметил, что его взгляд стал пристальнее.
– В самом деле, юный Понеке, я тоже слышал подобные вещи. Но наша работа – отделять факты от суеверий, не так ли?
Я подумал о том, что он мне только что показал, насколько фантастическим и невообразимым оно было всего несколько мгновений назад. Подумал о его Боге и библейских чудесах. Я не мог понять разницу между ними и тем, о чем только что ему рассказал, но не стал говорить об этом, потому что у меня перед глазами все еще плясали его чудесные заводные кометы.
Потом нам предложили самостоятельно осмотреть всевозможные модели, а также произведения искусства, и Художник представил публике меня, наряду с небольшим набором офортов и предметов из его коллекции. После этого я какое-то время был занят, отвечая на вопросы и обмениваясь любезностями. Более любопытные джентльмены осведомлялись о моем происхождении, обычаях моего народа и марше прогресса по Новой Зеландии. Я рассказывал им, что мог, но вскоре устал от одних и тех же вопросов. Под конец, хотя я и не мог понять почему, у меня возникло тягостное чувство, как будто меня оскорбляли.
Наконец зрители разошлись, все как один привлеченные следующим пунктом программы – все, кроме величественного на вид мужчины африканского происхождения. У него была царственная манера держаться, и одет он был в сногсшибательный бархатный цилиндр, шелковые галстук и жилет и элегантнейший белый воротник. Его сюртук был из ткани глубокого зеленого цвета, с малиновыми вставками в складках, от чего, когда он двигался, создавался настоящий танец теней. Однако ничто из этого не привлекало такого внимания, как, собственно, он сам. В течение вечера я время от времени замечал его, единственное темное лицо в море белых, и мне хотелось с ним познакомиться, но вместе с тем я испытывал перед ним робость. Дело было не в том, что его фигура была слишком внушительной и величественной, хотя и в этом тоже. Такое соседство лишало меня уверенности в себе, уверенности в том, как я выгляжу, и в том, что я могу сказать этому гостю. Какая-то сила мешала мне к нему приблизиться; как ни странно, мне было комфортнее в окружении белых людей, у которых было вполне определенное представление о моем месте в мире и в их компании.
Нарядный джентльмен представился доктором Ричардом Спенсером из Нью-Йорка проездом через Новую Шотландию. Доктор наук, а не медицины, обладатель образования, удачи и богатых покровителей. Ум у него был острый и сильный, как меч – это было понятно сразу же.
– Рад познакомиться с вами, мистер Понеке. Ваша история очень меня заинтересовала.
Я немного поклонился, как будто на службе.
– Вы работаете с этим художником в Египетском павильоне? Он хорошо с вами обращается?
– Обо мне правда хорошо заботятся. – Мне было трудно продолжать разговор. У меня было множество вопросов к этому человеку, но между нами стояло что-то недосказанное.
– Вы не чувствуете…
Меня никогда так прямо об этом не спрашивали. Мой ответ, хотя я сам этого еще не понимал, оказался столь же прямолинеен.
– Да. Да, я думаю, иногда меня что-то беспокоит.
– Но вы все еще продолжаете?
– Я… то есть я думаю…
– Прошу прощения, мистер Понеке, я причинил вам неловкость. Такова моя профессия – всегда задавать неловкие вопросы.
Я пробормотал возражение. Этот тип умел произвести впечатление.
– Я не хочу так вас обременять – вы кажетесь смышленым молодым человеком. У вас есть гордость и ум. Я лишь должен спросить «почему»?
– Почему?
– Я хотел спросить то же самое у группы оджибве[67], которых демонстрировали в Павильоне всего пару лет назад. Как и вы, они производили впечатление… у них было достоинство.
– Да. Возможно, именно поэтому.
– Почему вы позволили себя демонстрировать?
– Чтобы продемонстрировать наше достоинство.
– Да. Понятно. Однако не могу утверждать, что убежден, что подобные выставки служат именно этой цели.
Я тоже не мог этого утверждать.
– Но разве это не сближает публику с нами, сэр? Возможность увидеть, что мы похожи на них?
– Или поглазеть на выставочные экспонаты. Капризы природы. Пережитки другого отрезка того, что им нравится считать своей собственной историей.
– Я не думаю, что…
– Я знаю. Простите, что перебиваю. Осмелюсь утверждать, что вы не думаете, что они видят в вас низшее существо. В самом деле, они зачастую сами так не думают. Но вы здесь, чтобы служить вполне определенной цели. Мне это известно, поскольку я нахожусь на низшей ступени их эволюционной лестницы. Я тоже выставляю себя, посещая
Слова доктора Спенсера были как якорь, таким ужасным весом они повисли на мне, удерживая от подхватившего меня течения. Я не мог ответить, поэтому он продолжил:
– Не знаю, какой цели служит моя демонстрация, но я с осторожностью выбираю, где себя выставлять. Мистер Понеке, боюсь, ваши действия никак не способствуют нашему делу. Они всего лишь льют воду на принятую ими иерархию человека. У вас светлая кожа, вы больше походите на них внешне. Конечно, вас считают более цивилизованным, чем пигмеев-бушменов, которых выставляли в начале этого года, в звериных шкурах и без такого прекрасного английского акцента. Полагаю, вас не заставляют танцевать.