Тина Макерети – Воображаемые жизни Джеймса Понеке (страница 33)
– И вы сделаете такой же том из своего путешествия в Южную Африку? – Прозвучал вопрос от мужчины в очках.
– Да. Таково мое намерение. Я мог бы собрать большое портфолио впечатлений о диких народах. На недавнем
Я видел, что Художник наслаждался собой – внимание собравшихся за столом было приковано к нему. Он мог позволить себе ложную скромность.
– А что вы, мистер Понеке? Что вы думаете о книге и выставке? – Это спросил другой гость, у которого был акцент, происхождение которого я не мог определить, – возможно, немецкий.
– Мне все должно видеться иначе, чем любому другому, кто знакомится с работами Художника. Потому что я одно из его произведений, не так ли? По крайней мере, меня демонстрировали публике. Поэтому мои впечатления идут изнутри, а не снаружи.
– Но что вы видите изнутри, мистер Понеке?
– Полагаю, что в лице наших посетителей я встретился со всеми ступенями эволюции человека от дикаря до наиболее цивилизованного высшего сословия, и все они ходят по улицам Лондона.
Сидевшая рядом со мной мисс Ангус коротко ахнула. Я мог чувствовать, как она затаила дыхание. Собравшиеся за столом выдержали настолько долгую паузу, что мое заявление повисло в воздухе, как будто никто не был уверен, засмеяться ему или оскорбиться. Потом все разом раскрыли рты и расхохотались, и Ангусы быстро подхватили смех, ровно настолько громко, насколько было нужно, чтобы засвидетельствовать испытанное ими облегчение.
– Простите, но это правда. В этом огромном городе действительно можно наблюдать все этапы развития человека. И я не считаю, что это оскорбление.
– Поистине, это великий мегаполис, центр мира. – Мистер Ангус принялся нарезать мясо толстыми кусками. На другом конце стола, рядом со мной, мисс Ангус добавляла на каждую передаваемую ей тарелку гарнир с блюд поменьше.
– Но когда люди делают Лондон своим домом, – решилась она, – не думаете ли вы, что они все должны вести себя так, как мы? Разве они не становятся цивилизованнее, не начинают стремиться к более высокому идеалу? Это то, что сделали вы, не так ли, мистер Понеке?
И правда, это было то, что я сделал – что хотел сделать. И все же теперь я был сбит с толку. Меня смутило это слово – дикарь. В книге не было моего изображения, но Художник нарисовал мой портрет. Многие из его картин были портретами моих соплеменников. И он распределил их по категориям и изучал их, как свои экспонаты и мраморные статуи, которые мы видели в Колизее. Если наши величайшие вожди были дикарями, то кем должен был быть я?
– Я хочу ответить на ваш вопрос вопросом, мисс Ангус. Был ли я дикарем до того, как приехал сюда? Дикарь ли я по-прежнему?
Мисс Ангус была совершенно обескуражена.
– Прошу прощения, мисс Ангус. Я не хотел причинить вам неловкость. Возможно, мне стоит переадресовать свой вопрос собравшимся здесь джентльменам.
Что я и сделал, вызвав оживленную дискуссию. Мужчины были явно очень рады в подробностях обсудить степени моей дикости, со ссылкой на последние теории, физические сравнения с другими расами и влияние образования. Их интересовало, была ли дикость врожденным свойством или она зависела от воспитания, окружающего общества и образования? Мог ли человек, не принадлежавший к белой расе, быть полностью цивилизованным?
Мы с мисс Ангус почти все время молчали. Она медленно жевала, плотно сомкнув губы, и смотрела в далекую точку аккурат поверх голов всех собравшихся за столом. Когда кто-нибудь обращался к ней с вежливым замечанием о щедрости ее стола, она кивала и растягивала губы в улыбку. Наконец, после десерта из пудинга с мармеладом и свежих ягод, мисс Ангус в упор посмотрела на меня.
– Я не считаю вас дикарем, Джеймс, – тихо сказала она. Прежде чем кто-либо успел заметить, она встала, дрожа так слабо, что это видел только я, и извинилась за свой уход перед джентльменами, которые готовились перейти в гостиную. Это был единственный раз, когда я услышал, чтобы мисс Ангус обратилась ко мне по имени.
Мне было грустно, что беседа за столом расстроила мисс Ангус и что мое поведение могло быть к этому причастно, но в то же время ее испуг много для меня значил. Заговорив со мной так фамильярно, она вышла за пределы установленных для нее границ приличия. Итак, я обнаружил, что отъезд Художника из Лондона вовсе не беспокоит меня так, как когда-то мог бы. У меня были друзья в этом доме и в этом городе. Я не чувствовал себя брошенным. И я подумал о мальчике, который так им восхищался. Я не испытывал к Художнику ненависти, и все же я не мог сказать, что любил его. Не думаю, чтобы он когда-нибудь на самом деле видел во мне равного, в чем мы теперь были согласны. Он уехал однажды утром до рассвета, попрощавшись накануне вечером. Я не встал, чтобы проводить его, но слышал прибытие экипажа и как несли багаж вниз по лестнице. Я мог представить, как он будет впечатлять темные народы Южной Африки своей чуткой кистью. Должен признать, у него была храбрость, чтобы отправиться туда, куда мало кто из англичан отваживался путешествовать до него. Я пытался найти в себе хоть крупицу грусти по поводу его отъезда, но чувствовал лишь все ту же неловкость по поводу нашей совместной работы. Он привел меня в свой мир, как я и просил, и за это я был должен относиться к нему с почтением. Большее теперь было невозможно. Дом Ангусов по-прежнему предлагал мне свое гостеприимство, но с отъездом Художника и завершением выставки я понимал, что жизнь снова привела меня на распутье, и скоро мне нужно будет выбрать новый путь.
Между мной и Билли было что-то, находившееся за пределами всех тех различий, которые Художник любил измерять. Если отец был моим солнцем, а ты, мой mokopuna, – все те реки, что бегут из океана жизни, то Билли был тем, с кем я пробуждался по утрам и с кем засыпал по ночам. Моя жизнь билась в унисон с его жизнью. Он был не луной и не звездами, но фоном для них, местом, где эти сокровища обретались. Я восторгался им, и по ночам мне нравилось заворачиваться в этот небосвод, переносясь туда, где можно было познать все восторги творения.
Вскоре после отъезда Художника мы договорились встретиться на моей стороне города и пройтись через Гайд-парк к реке и увеселительному парку Креморн-Гарденс. Был ранний вечер, и я ожидал, что Билли придет на площадь вместе с Генри, как он всегда делал. Но он пришел один.
– Генри дома, ухаживает за своей бедной матерью, – сказал он мне. – Но мы не же собираемся бедокурить больше обычного, а, Хеми?
– Нет. Разве можно бедокурить еще больше?
– Ну мы направляемся в увеселительные сады, и у нас с Генри был секретный план прикупить тебе там какое-нибудь развлечение.
– Вы оба нечестивцы.
– Конечно, парень, но за это мы тебе и нравимся.
Я не мог поспорить с логикой Билли. Нас ждала веселая прогулка по парку и дальше, в Челси. Я рассказал ему о
– Ну он джентльмен, это правда, но не могу сказать, что его рисунки были для меня столь же увлекательными, что и «Вождь маори в традиционной одежде». А выставки? Ну есть в них что-то чудное, потому мы на них и ходим, но осмелюсь сказать, что такая работа не хуже, чем всякая другая, за какую тебе бы пришлось браться на улице. – С этими словами Билли толкнул меня локтем. – Ему с тобой повезло. С тобой все вышло немного достовернее, чем если бы тебя там не было, немного живее. В общем, это была хорошая сделка.
– Ты так думаешь, Билли? Они так много мне дали.
– Что ж, посмотри на это так, мой друг. Ты помог Художнику добиться известности. И ведь это чудно, разгуливать по городу в компании юного маори. На выставке могли побывать сотни людей, но ты по-прежнему считаешься редкостью, а в этом городе это чего-то стоит. Твоя жизнь стоит дешево, если она такая же, как у всех остальных. Не забывай, какой ты особенный.
Я расплылся в усмешке.
– Ну и слишком этого в голову не бери, братец. – Билли сорвал с меня шляпу и побежал, а я побежал за ним, пока мы не оказались почти у ворот парка.
Позволь перенести тебя в сон: изысканное литье железных ворот витиевато вьется, словно храня тайну и вручая приглашение одновременно. Они открываются в мягко освещенный сад, в котором каждое дерево и цветочный куст кажутся расположенными так, чтобы создавать наиболее безмятежное и вдохновляющее настроение: рядами, кругами и увитыми зеленью арками – небрежными ровно настолько, чтобы намекнуть на заброшенность. Свобода. Вдохни густой цветочный аромат, насытивший вечерний воздух. А впереди, за пределами этого безмятежного пейзажа, цветные огоньки пагоды, где уже заиграла музыка, но еще нет толпы танцоров. Иди же к огням и музыке, потому что именно за этой радостной шумихой ты сюда и пришел, а спокойствие можно найти позже, или тень, если тебе понадобится уединенное место. Мы идем по тропинкам, вдоль которых стоят каменные мифические существа, к барам и столам, где сможем купить себе ужин и немного хереса. Здесь, среди аттракционов и тиров, цирка и цыганского шатра, безмятежности нет и в помине.