Тина Макерети – Воображаемые жизни Джеймса Понеке (страница 24)

– Это начало чего-то, Хеми, – я это чувствую!

Все, что я мог делать, это смеяться и махать рукой, хотя я определенно чувствовал то же самое. Я думал, что пошел бы за Билли, куда бы он меня ни позвал.

Ночная прогулка по улицам обратно к дому Ангусов прошла самым мирным образом. В ту первую ночь меня переполняли возбуждение и усталость, но в последующие вечера это стало моим временем наедине с собой – созерцательной интерлюдией. Каждую вторую минуту своего бодрствования я находился в присутствии кого-то другого, либо изображая некую более величественную версию себя в Египетском павильоне, либо за светской беседой с Ангусами, либо в буйной праздности с Билли и Генри, при этом какая-то часть меня всегда пыталась поспеть за их выходками и доказать, что я им ровня. Но в те ночные мгновения, когда я оказывался один, я мог выпустить наружу свою тайную сущность, ту часть меня, которая была разом озадачена и очарована, и дать ей подышать на просторе.

Новизна этих улиц никогда по-настоящему не стиралась. Ночью они были не такими, как днем, их освещала странная люминесценция окутанных туманом газовых фонарей – особый фокус, больше месяца приводивший меня в восторг. Каждый раз, выходя на улицу, я изумлялся невозможности этого чуда, но оно оказывалось прямо передо мной – словно звезды посадили под стекло, чтобы освещать нам путь. А если мне попадалась неосвещенная улица, потому что таких было много, чернота окутывала меня, как одеяло, и единственным источником света оказывался случайный отблеск лампы в чьем-нибудь окне. Чаще всего туман по ночам был слишком густым, чтобы видеть звезды или луну, и я скучал по ним, но от этого мне казалось, что я становлюсь здесь своим, как если бы этот город принадлежал мне так же, как и всем остальным. Все было в оттенках желтого и иссиня-черного, как будто после наступления темноты других цветов не существовало. Таким образом, я оказывался того же цвета, что и все остальные, а тени довершали дело. Думаю, мне следовало испытывать страх, но мне было настолько комфортно в собственной шкуре, что страха во мне не было, а напряжение, которое я испытывал в течение дня, исчезало. Конечно же, я видел, что происходит вокруг, и понимал, кого избегать. Понимал, с кем здороваться и как делать это таким образом, чтобы не возникало сомнений, что я шел по своим делам.

Ты, вероятно, посмеялся бы над тем, что меня восхищало: кирпичи, вывески, рекламные афиши, расклеенные вокруг магазинных витрин. Моя ночь была наполнена таким уличным чтением и наблюдением за стилем и всяческими приметами людей, памятников и зданий. Если мне везло, по пути мне удавалось заглянуть в окна домов, внутреннюю жизнь которых обнажала тусклая свеча. Ночью я мог похлопать лошадь по боку или приподнять шляпу перед дамой, не вызывая тревоги. Знаю, что те, кого я видел на улицах, не считались за дам, но для меня все они были дамы, все одинаково недосягаемы, и у меня не было желания к ним приблизиться, лишь восхищаться и наблюдать, вслушиваться в переливы их речей и брани. Я бы никогда не позволил себе ничего неосмотрительного в разговоре с дамами того же положения, что и мисс Ангус, и мне не хватало простоты, с которой женщины у меня на родине общались со мной как с братом или кузеном. В те вечера, когда я не виделся с Билли или Генри, я оставался дома с Ангусами, и мы играли в карты или читали, иногда вслух. Эти вечера мне тоже нравились, даже если у них был другой набор правил, которых нужно было придерживаться, и я часто ломал над ними голову. Больше всего мне нравилось играть в карты. Любимой игрой мистера Ангуса была спекуляция, в которую он всегда всех обыгрывал, а я был больше склонен к игре попроще под названием «коммерция», в которой, чтобы выиграть, требовалось собрать карты в определенных комбинациях или одного достоинства. Когда Художник был дома, мы могли сыграть в вист, который был любимой игрой мисс Ангус и требовал от меня наибольшей концентрации.

Я обнаружил большой контраст между двумя мирами, в каждом из которых я теперь жил, – правильной стороной города и неправильной стороной реки, если угодно. Местом встречи этих двух различных групп был Выставочный павильон, где зачастую можно было встретить как наиболее, так и наименее благородную публику. Я был достопримечательностью и чудом для них всех. В Павильоне они все были на одной стороне, у себя дома и настоящими, а я был плодом их воображения, таким же вымышленным, как книжный персонаж. Так было, пока я не шокировал их звуком английской речи или не касался их затянутых в перчатки рук, от чего внезапно граница между нами размывалась, и они сами начинали чувствовать себя не вполне настоящими и уже не были столь уверены в привычном порядке вещей. Но затем, через пару мгновений, они двигались дальше. Как только с выставкой для них было покончено, они оставляли Павильон – и меня вместе с ним, и их мир возвращался к установленному порядку. Один или два человека могли оглянуться или вернуться к ней мыслями позже, готовясь к ужину, или отпустить замечание насчет увиденного за вечерней карточной игрой в гостиной. А я шел гулять по улицам с Билли и Генри и наблюдал за их миром с таким же восхищением, с каким ребенок рассматривает картинки от волшебного фонаря.

Глава 10

Почти каждое утро, с того первого дня в зоопарке и Колизее, я выходил из дома до завтрака, чтобы прогуляться по Риджентс-парку. Часто, когда я вставал, было еще темно, но это единственное время суток, когда улицы очищались от густого тумана из угольного дыма, скрывавшего все достопримечательности. Я незамеченным проходил мимо еще сонных домов и начинал свое путешествие по парку, цепляя росу ботинками и краями брюк. Я любил наблюдать за волшебством света, приходящего в мир, как он делал каждое утро без всякой на то причины, кроме собственного тщеславия. В это промежуточное время все казалось возможным.

Я шел, и меня переполняла чистая радость. В такие мгновения я осознавал, насколько хорошо был одет: галстук, жилет, сюртук, шляпа из бобрового фетра – когда-то все это находилось за гранью моего воображения. Я осуществил то, чего мне всегда хотелось, и теперь мне предстояло стать джентльменом в городе джентльменов. Было прекрасно осознавать, что к этому меня привели лишь происхождение и умение говорить. Прекрасно было также то, что я, вероятно, внушил лондонскому обществу хорошее впечатление о своем народе. Пока все больше и больше людей выходили из своих домов, а я возвращался к дому Художника, я был склонен видеть их преимущественно в положительном свете, пока они проходили мимо или занимались своим делом, к примеру, продавали кофе и горячие булки, которые я иногда покупал себе на завтрак. То, что у меня появилась такая привычка, было заслугой Билли, потому что иногда мы настолько запаздывали с возвращением домой, что наблюдали, как на горизонте занимался рассвет, и слышали зазывные крики разносчиков, предлагающих товар первым рабочим.

В моих ранних экскурсиях было еще одно удовольствие, потому что каждая горничная и кухарка уже успевала начать свой день. Уходя, я часто видел мисс Херринг и шепотом желал ей доброго утра. И потом каждый дом предлагал мне мельком увидеть женщин, хлопотавших внутри и снаружи, разжигая огонь, подметая, стирая одежду или готовя первую трапезу дня. Как приятно было смотреть в окна, согретые огнем очага и светом лампы, и наблюдать, как эти сильные женщины, иногда пышнотелые, иногда худые, готовят еду или, улучив минутку, завтракают сами. Я был очарован жизнью в помещениях для прислуги, ее видимой теплотой и домашним уютом. Жизнь этих женщин была тяжела, я это знал, но все равно она казалась мне знакомой. Эти женщины чем-то напоминали мне Ану Нгамате или милую миссис Дженкинс из паба в Холикроссе. Заглядывать в их окна было отдельным, тайным удовольствием.

Прошло меньше месяца с нашего первого дня в Египетском павильоне, когда Художник застал меня перед моим утренним променадом. Он был одет и готов составить мне компанию, и мне стало понятно, что его вмешательство было спланированным. Внезапно я ощутил укол разочарования. Теперь, когда круг моих интересов настолько расширился, я перерос свое увлечение Художником, но первые четверть часа нашей прогулки мы провели в приятной беседе о городе, о вновь строящихся домах и вокзалах, о цветущей растительности парка.

– Как ты освоился в своей новой жизни, Понеке?

– Думаю, я счастлив… Все просто здорово, благодаря теплому гостеприимству вашей семьи.

– Я рад этому. Мои отец и сестра обожают принимать гостей, и ты им очень нравишься.

– Я очень на это надеюсь. Мне бы хотелось им нравиться, потому что они нравятся мне.

– Еще бы. Тебе стоит об этом подумать. Я хотел поговорить с тобой с твоей первой недели в Павильоне, с того вечера, когда ты пошел гулять со своим новым другом.

Ага. Вот оно что.

– Джеймс, будь осторожен. Ты не знаешь, какие люди разгуливают по этому городу.

– Конечно же, вы правы. Просто дело в том… Вы просто не знаете Билли Нептуна.

– Да. Понимаешь, в этом и есть вся загвоздка. Мы можем защитить тебя лишь благодаря нашим связям. Как мы можем сказать тебе, что это за человек этот мистер Нептун? Раньше ты говорил, что его зовут мистер Смит.