Тина Лекс – Весы и корни (страница 3)

2. Еда. Сухие грибы-дождевики, легкие и питательные. Вяленая клюква и брусника – против цинги и для бодрости духа. Клубневидные корневища сусака, безвкусные, но спасающие от голода. Фляга с водой.

3. Инструменты. Острый осколок раковины – резак, скребок, оружие последнего шанса. Крепкая лоза – и как веревка, и как ловушка. Ковш. И самое ценное – бережно завернутый сверток с трутом и кремнем. Огонь в топи был опасным соблазнителем, демаскирующим и всепожирающим, но в нем же таилось и спасение от тьмы и холода.

Она укладывала все быстро, экономя каждое движение, превращая сборы в ритуал посвящения в беглянку. Мысли метались, как пойманные мухи: Сердце Гнилого Бора… Где оно? Как найти Тень в этом хаосе? Страх сжимал горло холодной рукой, но его перебивал яростный, бунтарский огонь, зажженный словами Тени и пролитой кровью незнакомца.

Мешок был почти полон, когда воздух в хижине изменился. Не просто дуновение – скользящее, целенаправленное присутствие. Холодная полоса провела по ее шее.

– Навья? – голос прозвучал прямо за спиной, тихий, беззвучный, как шелест змеи в траве.

Навья вздрогнула, едва не выронив мешок. Сердце застучало, отдаваясь болью в ране. Она медленно, с невероятным усилием, заставила себя обернуться.

На пороге стояла Веселина. Одна из сестер-стражниц. Младше, не такая жестокая и изощренная, как Мстислава, но оттого, возможно, еще более опасная – своей фанатичной, нерассуждающей преданностью. Ее глаза, цвета мутной болотной воды, с методичным, подозрительным спокойствием скользнули по набитому мешку, по растрепанным волосам Навьи, задержались на темном пятне, проступившем на ткани у нее на спине.

– Старейшина велела проверить, – шагнула внутрь Веселина, и ее фигура заполнила дверной проем. – Сказала, ты ранена и… встревожена. Урок с Мстиславой был суров. – Она приблизилась, и от нее потянуло сыростью и сладковатой, удушающей вонью багульника. – Раненая сестра должна отдыхать. Накапливать силы для Матери-Трясины. А не таскать мешки в ночи. Старейшина велела уложить тебя. Сон – лучший лекарь.

Рука Веселины, холодная и влажная, как лягушачья кожа, легла Навье на лоб. Прикосновение было не заботливым, а исследующим, контролирующим, сканирующим.

– Горячо, – констатировала она, и в глазах мелькнуло странное удовлетворение. – Боль и смятение жарят изнутри. Мать недовольна смятением. Оно – слабость. Гниль в корне.

Навья попыталась отстраниться, инстинктивно, но пальцы Веселины сжали ее запястье с железной, неожиданной силой.

– Ложись, сестрица.

Ее отвели к ложу из мха, накрыли тяжелым, влажным одеялом, от которого пахло тиной, плесенью и… все тем же багульником. Веселина опустилась на корточки рядом, как каменный страж у склепа, загородив путь к отступлению.

И запела. Низким, монотонным, гипнотическим голосом, вплетая слова в сам воздух:

Тина болотная вяжет как сон,

Одеяло из мха принесет унесон.

Лягушки-квакушки укажут на время, (ее пальцы принялись методично постукивать по колену, выбивая ритм)

И травы-мурава покажут гонгрены. (голос сделал жуткий, шипящий акцент на последнем слове)

Спи, засыпай,

Дары Трясины скорей забирай.

Багульник покажется сладкой конфеткой, (холодный палец провел по губам Навьи, и горьковато-сладкий привкус поплыл в голову, опьяняя)

Комариные рои укроют в ночи.

Милый болотник, скорее уйди! (и это прозвучало не как пожелание, а как шипящая, беспощадная угроза)

Слова вплетались в сознание, тяжелые, как густая грязь, затягивающие. Гонгрены… Дары Трясины забирай… Милый болотник, уйди! Навья пыталась бороться, цепляться за края реальности, но гипнотический ритм, сладкий яд багульника и собственная измотанность тянули вниз, в теплую, липкую, безвольную пучину. Веселина не отводила бездушного, завороженного взгляда.

Последней осознанной мыслью Навьи, промелькнувшей, как вспышка молнии в трясине, было ледяное, отчетливое понимание: Они знают. Не все. Но подозревают. Веселина – не сестра, а страж сна. Ее колыбельная – заклинание контроля, смирительная рубашка для души. Завтра… Завтра я должна уйти. Или меня сломают навсегда.

Но тело больше не слушалось. Мох принял ее в свои удушающие объятия. Звон в ушах слился с колыбельной, превратившись в навязчивый, убаюкивающий кошмар. "Милый болотник, скорее уйди…"

Глава 4. Сердце Гнилого Бора

Пробуждение было мучительным, медленным всплытием со дна черного, безвоздушного омута. Сначала вернулся звук. Тонкий, гибкий, злой. Свист рогоза, уже готовящегося обжечь плоть. Он звенел в ушах, наслаиваясь на эхо колыбельной: "Милый болотник, скорее уйди…"

Навья дернулась, попыталась вскочить, но тело было тяжелым, неподатливым, как мешок с мокрой тиной. Запах ударил в ноздри с новой силой – сладковато-приторная гниль багульника и андромеды. "Багульник покажется сладкой конфеткой…" Сладость была ядовитой, обволакивающей разум, парализующей волю.

Она заставила себя открыть глаза. Зеленоватый полумрак хижины пульсировал, словно это было легкое гигантского болотного чудовища. Боль вернулась не просто нытьем, а новым, тревожным ощущением: глубокого жжения, будто под кожей тлел огонь. "Травы-мурава покажут гонгрены…" – эхо колыбельной начинало сбываться? Это была не просто боль, это было предупреждение, метка, проклятие.

Паника, холодная и липкая, попыталась затянуть ее снова. Они знают. Они сейчас придут. Мстислава…

Но где-то в глубине, под слоями страха и яда, тлел другой огонь. Огонек ярости. Огонек, зажженный словами Тени. "Отец умирает… Шанс… Последний…" Этот огонек был мал, но упрям; он не давал сдаться, не позволял трясине поглотить ее окончательно.

Стиснув зубы до хруста, она заставила себя двигаться. Села. Мир закачался, заплыл зелеными кругами. "Тина болотная вяжет как сон…" Взгляд упал на мешок. Он стоял на месте. Нетронутый? Или это лишь часть ловушки, проверка на вшивость?

Адреналин, острый и горький, как сок полыни, впрыснулся в кровь. Он прорезал багульниковый туман, заставил сердце выбить новый, яростный ритм. Она поднялась на ноги, шатаясь, как подраненная птица, доплелась до мешка. Проверила на ощупь, быстро, натренированными пальцами: травы, еда, инструменты… Сверток с трутом и кремнем! На месте. Значит, шанс еще есть.

Снаружи, сквозь щели в стенах, пробивался слабый, серый, безжизненный свет. Рассвет. Ее единственный шанс.

Боль кричала в спине, ноги подкашивались, голова гудела опустошенным ульем. Но этот серый свет был как спасительная нить Ариадны в этом лабиринте лжи. Завтра…, – подумала она тогда. И это завтра настало.

Она накинула мешок на плечо. Боль, острая и жгучая, пронзила ее, вырвав короткий, сдавленный вскрик. Она закусила губу до крови, ощутив соленый вкус реальности. Сделала шаг. Еще один. Хижина словно сопротивлялась, выпуская ее, корни цеплялись за подол, тень Веселины витала в углу.

Она отодвинула тростниковую дверь, и ее встретил порыв холодного, влажного воздуха. Он ударил в лицо, прочищая сознание, смывая остатки дурмана. Туман висел густыми, непроницаемыми полотнищами, но небо на востоке уже светлело, обещая не день, но хотя бы серую видимость.

Никого. Тишина. Но затишье было обманчивым, натянутым, как струна. Она чувствовала на себе незримый взгляд. Чувствовала, как последние песчинки времени пересыпаются в часах ее старой жизни.

Она спустилась к воде, к своей лодке, бросила мешок на дно. Схватила весло. Руки дрожали, спина горела адским пламенем. Но она оттолкнулась от сваи, с силой, рожденной отчаянием. Лодка дрогнула и заскользила, рассекая молочно-белый туман, как нож – плоть.

Она плыла на запад. Туда, где лежал Гнилой Бор. Место гибели. Место, где, как она надеялась, ее ждала Тень.

Серый свет едва пробивался сквозь пелену. След на воде быстро смыкался, скрывая ее путь. Но след, оставленный ею в мире, который она покидала, был куда глубже. Она стала беглянкой. Предательницей. Отступницей.

Плюх… Плюх… – мерно капало с весла в воду. Казалось, сама Мать-Трясина слышит эти звуки, ведет счет ее шагам. Обратного пути не было. Только вперед, в неизвестность, в сердце тьмы.

Глава 5. Гнилой Бор и Тень

Чем дальше на запад, тем плотнее становился туман. Он был уже не просто паром, а физической субстанцией, пропитанной едким запахом гниющей древесины и какой-то острой, химической кислотой. Он обволакивал, цеплялся за одежду и волосы холодными, липкими пальцами, глушил все звуки, пока вокруг не оставалась лишь мертвая, давящая тишина, изредка нарушаемая жуткими скрипами старых деревьев. Воздух был густым и тяжелым, давил на грудь, затрудняя дыхание.

Боль в спине пульсировала в такт учащенному сердцебиению, превращаясь в отдельное, злое существо, живущее в ее теле. Жар смешивался с ознобом. Каждый гребок давался через силу, ценой воли. "Травы-мурава покажут гонгрены…" – нашептывало эхо, и Навье уже не просто мерещилось – она почти видела, как края раны наливаются синевой и чернотой.

Внезапно лодка с глухим стуком ткнулась во что-то твердое. Навья едва удержала равновесие. Перед ней, из воды, поднималась непроходимая стена из сплетенных черных, скользких корней, покрытых ядовито-зеленым, фосфоресцирующим мхом. Барьер. Созданный не природой, а злой волей.

И в тот же миг она увидела. Не огонек, а разлитое в воздухе свечение. Тусклое, мертвенно-бледное, как фосфор гнилушек на трухлявых пнях. Оно лилось изнутри, из-за стены корней. Это был знак!