Tina Jay Rayder – Эдельвейс и Ликорис (страница 12)
– Да.
Они молчали.
– Ты уходишь, – сказала Лира.
– Да.
– Ты вернёшься?
Мар подумал.
– Если будет зачем.
Лира впервые улыбнулась по-настоящему.
– Тогда иди, Призрак.
Мар вышел в ночь. Теперь у него был возраст.
Была цель.
И было знание, которое нельзя забыть. Он больше не был ничьим инструментом. И когда придёт время, мир узнает, что бывает с теми, кто путает людей с вещами.
Арка 2. По следам. Глава 7. Где их нет
Дорога была ровной – настолько, что это бесило. Удивительное чувство для Мара, которого, казалось, не трогает больше ни одна эмоция. Но нет – бесило.
В Мерде даже камни дышали гнилью. Здесь же камни лежали, как положено камням: молча и честно. Тракт уходил вперёд полосой вытоптанной земли, по краям – мокрая трава, молодая, липкая после ночного тумана. Мар шёл и ловил себя на том, что дышит глубже. И даже не потому что стало легче. Просто воздух не вонял чужими испражнениями и страхом.
Смешно.
Он пять лет хотел вырваться – и теперь, когда вырвался, тело не знало, что с этим делать. Оно то ускорялось, будто ждали погони, то замедлялось, будто кто-то должен приказать: «стой», «иди», «не смей». Но никто не говорил.
Над головой не было длани Белого.
И это было… пусто. Непривычно. Страшно. Как идти без тени.
Мар поправил ремень на плече. Мешок был лёгкий – слишком лёгкий для человека, который собирается жить. Но он привык. В Мерде жили на голоде, как на чем-то устойчивом. И всё равно внутри шевелилось что-то странное, почти тёплое. Что-то, похожее на…
Цель.
Цель была как веревка, за которую можно ухватиться, когда тебя тащит под воду.
Он не шёл искать месть – не сейчас, не напрямую. Он шёл искать причины. Это было… взрослее. Равнодушные. И почему-то от этого хотелось жить ещё сильнее. Будто он наконец выбирал не просто «убить», а «понять, кого именно». Ну, кроме короля, конечно. Там без вариантов.
Шаг. Ещё шаг.
Тракт кишел жизнью. Повозки, лошади, люди в грубой одежде, торговцы с корзинами, один солдат на обочине, который смотрел на всех так, будто он хозяин мира, но сапоги у него были изношены и дырявы.
Мар проходил мимо и ловил взгляды. Здесь смотрели иначе: не как в Мерде, где любой взгляд – проверка на то, можно ли тебя съесть. Здесь взгляды были липкие не потому что кто-то прикидывает, как тебя сожрать повкуснее, а от любопытства и скуки. Люди не боялись умереть завтра – они боялись опоздать на рынок, напороться на плохого кузнеца и запороть лошади подковы, пропить последние деньги в таверне.
В трактире было тепло. Слишком тепло, и от этого начинало тошнить. Запахи: жирное мясо и пиво, мокрые плащи и дым очага. Звук: смех, ругань, звон ложки о миски. Деревянный пол скрипел, как старый зуб. Противно и привычно.
Мар сел в угол. Спиной к стене. Руки ближе к себе. Мысленно отметил выход. И – неужели и правда можно? – позволил себе заказать похлёбку.
Он ел медленно. Не потому что хотел растянуть, а потому что не доверял. Тело помнило: еда – это крючок. Еда – это повод. Еда – это цена. Но здесь, в обычном мире похлёбка была просто похлёбкой. Глупый, скучный мир. Он уже и забыл, что так можно.
За соседним столом говорили громко. Так громко, как в Мерде говорили только те, кто уже решил умереть. Мужики спорили о налогах, о новой мостовой в столице, о том, что «король Артур совсем уж…», и тут же – быстрое – «да ладно тебе». И то, они боялись не короля, а того, что он услышит через чужие уши.
Мар слушал. Не вмешивался. Он умел быть мебелью. Умел быть тенью. Умел быть мальчишкой, которому до чужих разговоров нет дела.
Пока один из мужиков не сказал:
– …а вот раньше, при Лиренталях…
Слово прозвучало, как нож по стеклу. Пронзительно.
Мар не поднял голову. Только замер. Ложка застыла на полпути ко рту. Внутри будто кто-то дёрнул за нитку, больно резанувшую прям по сердцу.
– При каких ещё Лиренталях? – хмыкнул другой. – Таких графьёв у нас сроду не было.
Первый хотел что-то ответить. Рот уже открылся.
Но тут из-за их спин поднялась старуха. Низкая, сухая. Лицо, как сморщенная корка хлеба. Глаза – злые и живые. Она не суетилась. Не театральничала. Она просто сделала шаг, наклонилась к мужчине и резко шикнула, а потом положила ему ладонь на рот, как ребенку.
– Тихо! – прошипела она. – Ты совсем одурел?
Мужик моргнул. Рот у него был закрыт чужой рукой, и он вдруг стал похож на мальчишку, которого застали за воровством конфет.
– Чё ты, бабка… – попытался он, но она не убрала ладонь.
– Я сказала – молчи, – тихо, отчётливо произнесла старуха. – Здесь уши. Везде уши. Хочешь, чтобы тебя нашли? Чтобы твой дом сожгли? Чтобы жену в рудники забрали? Молчи.
Она убрала руку. Мужик кашлянул, как будто вынырнул из воды. Второй отвернулся и сделал вид, что пьёт. Третий вдруг вспомнил, что ему срочно надо выйти. В трактире стало чуть тише. Не полностью – просто как будто в шуме появилась дырка, и в этой дырке стояла фамилия. Лиренталь.
Мар медленно доел ложку похлёбки. Вкус исчез. Осталась только мысль, сухая, как кость. Это не забыто. Это запрещено.
Он поднялся и вышел на улицу.
Снаружи воздух был холоднее. И от этого – легче дышать. Трактирная дверь хлопнула за спиной, отрезая запахи, а перед глазами раскинулось: дорога, серое небо, тонкие деревья. На обочине валялась щепка. Мар пнул её носком сапога и вдруг усмехнулся. Без радости. Просто так. Механически.
Ему было… хорошо? Не счастье, не довольство, но ясность.
Если фамилию затыкают ладонью, значит, за ней есть цена. Значит, кто-то платит, чтобы её не произносили. Значит, это не просто смерть – это стирание из бытия. И Мару от этого стало странно светло внутри. Цель перестала быть туманом. Она стала линией на карте.
Но вместе со светом пришла и другая мысль.
Теперь никто не скажет, куда идти. Никто не ударит за ошибку – и никто не спасёт от неё. Белый ушёл из его жизни не как враг, а как потолок. А без потолка можно не только взлететь. Можно и сорваться.
Мар пошёл дальше по тракту. Шёл и ловил себя на том, что иногда хочется идти быстрее, почти бежать – как мальчишке, которому пообещали праздник. Смешно. Он давно не был мальчишкой. Он давно не был никем.
А иногда хочется остановиться. Просто лечь на обочине и смотреть в небо, пока не станет всё равно. Потому что цель – это тяжесть. Она держит тебя живым, но и давит так, что ребра скрипят.
«Когда ребра скрипят – это больно!» – мелькнуло вдруг в голове тихим голосом. В груди на миг рвануло глухой, забытой болью, фантомными синяками от чужого сапога.
Вечером он остановился у другого постоялого двора. Здесь были конюшни, собаки, грязные дети, которые дрались за кусок хлеба и смеялись. Не мердовский смех, а нормальный, глупый, детский. Мар смотрел на них и чувствовал, как внутри что-то шевелится. То ли зависть. То ли тоска. То ли злость на то, что им просто можно быть детьми.
«Мне когда-то тоже было можно! Почему…» – он оборвал мысль, пряча ее к прочим, на дно стеклянного крошева. Под него. Забыть все, кроме мести. Иначе начнет тошнить.
Он отвернулся.
За ужином он снова слушал. Снова молчал. И снова пробовал выяснить хоть что-то. Он не спрашивал прямо. Это было бы глупо. Люди закрываются, когда их бьют прямо. Хоть кулаком, хоть словами. Но они расслабляются, когда думают, что говорят неважное.
– А что за дом раньше владел теми землями, где сейчас коронные сборщики ежегодной дани? – бросил Мар тихо, будто себе под нос.
Кучер рядом фыркнул.
– Да ничей. Там всё выжгли. Там теперь только чиновники да волки.
– Выжгли? – повторил Мар, сохраняя пустое любопытство.
– Ну… – кучер замялся, и в этом заминке было больше правды, чем в его словах. – Говорят, изменники были. И их… того. Король тогда ещё молодой был. Говорят, тяжко ему пришлось.
Мар кивнул.
«Молодой был. Тяжко пришлось». Фразы, которыми оправдывают чужую кровь, когда не хотят думать о причинах.
Он вышел ночью наружу. Небо было чистым. Звезды – мелкие, холодные. Мар смотрел на них и вдруг вновь поймал себя на странной мысли: он жив. Он действительно жив. Он не в Мерде. Он не под Белым. Он идёт. Он дышит. У него есть цель.