Tina Blad – Эллион и вкус стали на губах (страница 2)

Глава 2. Сон и судьба в мрачном замке

Картинки вместе с ударами молота мелькали перед глазами, унося меня на три с половиной года назад.

Тогда я была совсем потерянной и замкнутой девочкой шестнадцати лет. Я стояла у могилы своих родителей под мрачно-серым дождем, почти не замечая ни капли холодной воды, что попадали мне на лицо, ни проморзглый ветер, пробирающий до костей.

Их нет. Погибли уже шесть лет назад при несчастном случае, но их отсутствие всё ещё ощущалось болезненно, словно острый нож в сердце. Эти шесть лет были наполнены мучителым одиночеством — безутешным и безнадёжным. Опекун навещал меня раз в месяц, приносил немного денег, но этого было недостаточно, чтобы заполнить пустоту внутри. Мне пришлось жить в огромном замке, сначала со слугами, которые постепенно исчезли из-за недостатка средств. К четырнадцати годам я осталась совсем одна в этом мрачном, заброшенном особняке, окружённая тишиной и воспоминаниями. И сейчас, когда я осталась совсем одна, мне казалось, что смысл моего существования исчерпан, и я всерьёз задумывалась о том, чтобы присоединиться к своим родителям в вечности…

- Они не вернутся. Но ты останешься. Мир стал… бессмысленнее, не так ли? — за моей спиной прозвучал приятный и спокойный голос. Я вздрогнула, обернулась и увидела черноволосого юношу с бледной кожей и загадочной ухмылкой.

- Уйди, - прозвучало резко, но я и не пыталась быть любезной.

- Нет. Одиночество — это не наказание. Это дар. Оно делает тебя сильнее всех них. Посмотри. — он указал на город, где горели огни, было светло и… шумно. - Они боятся тишины, как ты боишься её. Но я научу тебя наслаждаться ею.

Не знаю, что именно меня в нём зацепило. Может, его внешность, так похожая на мою, слова, которые затронули самую глубину души, или эта холодная усмешка на его аристократично-бледном лице. Он стал моим спасением. Кайлан научил меня ценить одиночество и тишину. Мы проводили вместе много времени: сначала просто дружили, потом это стало чем-то большим. Теперь меня не тревожили косые взгляды окружающих, и это меня веселило или просто было всё равно.

Так прошли два с половиной года — счастливых, наполненных спокойствием и внутренней силой. И в день моего совершеннолетия, Кайлан появился вечером с загадочной улыбкой на губах. Я встретила его с радостью, предвкушая что-то особенное.

Привел меня парень на пустынный пляж, где мы часто гуляли вечерами и ночами, наслаждаясь тишиной и одиночеством. Он остановился недалеко от линии воды, взял меня за руку и преданно посмотрел в глаза, я ответила ему таким же взглядом.

- Я хочу подарить тебе нечто особенное. Не просто безделушку… а часть моей души. Я выковал его для тебя. Чтобы ты всегда носила с собой. Чтобы помнила.

Из-за спины Кайлан извлёк клинок неземной красоты. Тёмная сталь, словно вобравшая в себя ночное небо, была испещрена замысловатыми узорами, а по рукояти, будто капли застывшей крови, алела россыпь алых камней.

— Он прекрасен, — вырвался у меня восхищённый вздох. Бережно рассматривала дорогой подарок, что держал мой парень, и в груди расцвело пьянящее чувство радости, сладкое и огненное. — Я никогда с ним не расстанусь.

— Я не хочу, чтобы этот момент заканчивался. Никогда, — его голос стал тихим, почти болезненным шёпотом. Взгляд потускнел, стал стеклянным и одержимым. — Я люблю тебя, Эли. Так сильно, что не желаю, чтобы наша любовь увядала. Есть лишь один способ сохранить её в самом совершенном виде… Запечатлеть в вечности.

И он бросился на меня с тем же кинжалом, что только что был символом его обожания. Сталь вошла в живот с тихим, влажным звуком. На секунду сознание опустело, я не чувствовала ничего, кроме всепоглощающего шока. Лишь короткий, удивлённый вздох сорвался с губ.

— Вот так… — прошептал он с почти интимной нежностью и, с противным всхлипом, вытащил лезвие. И тогда во мне что-то взорвалось. Или сломалось.

С диким, яростным воплем я ринулась на него, повалив на землю. Он не ожидал этого, судорожно выставив вперёд клинок, на который я напоролась плечом. Мы рухнули, и началась отчаянная, звериная борьба. Чем я руководствовалась в тот миг? Ослепляющей жаждой мести, инстинктом выживания или первородной яростью от чудовищности его поступка? Не знаю. Казалось, я перестала быть собой. А может, я собой и стала?

Мы сражались так, как никогда не целовались — в исступлённом, смертельном танце. Я навалилась сверху, впиваясь пальцами в его горло, стараясь не слышать странные хлюпающие звуки из собственного живота, не чувствовать, как моя одежда тяжелеет и липнет от крови. Он выдернул нож из моего плеча и рванул им к моему горлу, но я успела увернуться — лезвие лишь опалило кожу на ключице. Следующий удар пришёлся в ногу. Собрав последние силы, он сбросил меня, и я откатилась в сторону, окрашивая землю алым.

Он поднялся и снова пошёл в атаку. А я, вырвав нож из своего бедра, встретила его, как пантера — осыпая ударами везде, куда могла дотянуться: руки, шея, грудь, живот, заходясь при этом в диком крике, что разносился по округе… В конце концов, он рухнул. Я снова оседлала его и, сделав последний рывок, вонзила клинок в его сердце. В его глазах, прежде чем они навеки закрылись, вспыхнул не ужас, а восторг, чистое и безудержное восхищение.

- Прекрасна... - прошептал он бледнеющими губами.

После этого силы окончательно покинули меня. Я выпустила из рук окровавленный нож и рухнула рядом с ним, истекая кровью, но на душе разливалось странное, всеобъемлющее спокойствие и жуткое удовлетворение. Никогда я себя еще не чувствовала настолько живой, даже находясь на волосок от смерти…

- Прекрасный подарок, любимый, — прошептала я, сплюнув на землю кровь, и коснулась губами его холодного уха. И погрузилась во тьму.

Дальнейшее всплывало в памяти обрывочно, словно сквозь туманную пелену. Помню приглушенные крики, топот ног, кто-то прибежал… Потом — размытые лица, суету, срочно вызванную тражу и лекаря. Их голоса, вопросы и шепоты слились в одно сплошное гудящее пятно, а сознание так и не выплыло из темноты.

Я очнулась уже на жесткой больничной койке спустя несколько часов. Тело ломило, будто меня переехал груженый фургон, но раны — удивительное дело — уже затянулись. Магия лекаря оставила в напоминание лишь несколько саднящих шрамов, прикосновение к которым отзывалось эхом пережитого. Затем были долгие, утомительные допросы. Я монотонно, словно заученную молитву, повторяла показания о самозащите. Мой опекун так и не появился, хотя следователь, вроде бы, отправлял за ним гонца. В итоге, меня отпустили — с тяжелым взглядом и молчаливым осуждением с переменным сочуствием в глазах стражников. На пороге я обернулась и попросила вернуть мне клинок. Следователь смотрел на меня с немым вопросом и, кажется, откровенным изумлением, но после паузы кивнул, протянув злополучную вещицу в потускневших ножнах.

Возвращаться домой было странно. Новости о случившемся, щедро сдобренные вымыслом, уже просочились в народ, как яд. Я шла по улице, ощущая на себе цепкие, подозрительные взгляды, слышала приглушенный шепот за спиной, похожий на шипение испуганных гусей. Меня это не волновало — внутри была лишь оглушающая пустота. Но впервые за долгое время мне было не с кем разделить это тягостное одиночество. И все же, о содеянном я не жалела ни капли. Пережитое было… отрезвляющим. Словно ледяной водой окатили, смыв всю шелуху страхов и сомнений. И, признаваясь самой себе в глубочайшей, потаенной тишине, я не могла сказать, что мне это не понравилось. В том всплеске адреналина, в хлесткой ярости была ужасающая, пьянящая правда.

Я вернулась в пустой, напитанный молчанием особняк, пыльный и холодный как обычно. Без сил рухнула в постель и провалилась в тяжелый, безсоновый сон на несколько часов, где картины прошлого смешивались с горькими раздумьями.

И в первую же ночь, когда луна пробивалась сквозь щели ставней, в моей спальне появился он. Сперва — лишь легкое мерцание в воздухе, дрожь пространства у камина. Затем силуэт стал плотнее, обретая знакомые, до боли знакомые очертания. Кайлайн.

Его голос прозвучал как шелковый лезвие, разрезая мертвую тишину спальни.

– Скучала, моя нежная убийца? – Его улыбка была все той же – дерзкой, бесстыдной и ослепительной, будто ничего и не случилось. Призрачный лик, отливавший перламутровой дымкой, сохранил все свои острые, красивые черты. На нем была все та же одежда, что и в роковой вечер, но теперь на ней не было ни дырки от клинка, ни темных пятен крови – лишь призрачная память о стиле, которому он не изменил даже после смерти.

Я встретила его взгляд – взгляд нынешнего призрака и бывшего человека – и ощутила целую бурю смешанных чувств: горькую нежность, усталую ярость, щемящую тоску. Но страха не было. Ни капли. И вины тоже.

–По тебе невозможно не скучать, – выдохнула я, и мои губы искривила холодная, усталая улыбка. Что бы там ни было, все эти годы именно он был моим якорем и отрадой. Проигнорировать одну его маленькую оплошность… разве это так уж сложно?

– Рад слышать, – он склонил голову с тем же врожденным достоинством, что и короли на старинных портретах. Его призрачная форма колыхалась в лунном свете. – И какого это тебе, быть моей убийцей?