Тина Амор – Бескрылые (страница 10)
Я медленно повернула голову. Наш взгляды встретились в полумраке – мой, полный ненависти и расчёта, и его, пылающий адским, бездонным пламенем. В этой тишине, под его тяжёлым взглядом, пришло леденящее осознание: рано или поздно я сгорю в этом огне дотла. Но не сегодня. Я буду его топливом до тех пор, пока не обращу это пламя против него самого.
– Знаешь, какой вопрос я хотела тебе задать? – Мой голос прозвучал хрипло, дыхание сбивалось. Ворон замер, затаившись, словно ожидая удара. – Каково это было – отрезать себе крылья, чтобы украсть мои?
Его рубиновые глаза изучали меня всего миг, но за этот миг в них, казалось, пронеслась целая жизнь. Горечь, ярость, что-то ещё, слишком быстрое, чтобы разглядеть.
– Больно, – прошептал он в ответ, и это короткое слово повисло в воздухе, густое и тяжёлое, как смола.
Молчание растянулось. Я не сводила с него взгляда, пока его длинные пальцы, удивительно ловкие и аккуратные, обрабатывали раны. Он не старался причинить лишнюю боль, действовал быстро, методично – будто проделывал это сотни раз. Его черты, грубые и чуждые, вызывали отвращение, от одного вида сводило желудок. Но его взгляд… Взгляд, который он устремил на мои шрамы, был странным. В нём не читалось ни злорадства, ни жестокости. Было что-то иное. Сожаление? Нет, это просто усталость и помутнение рассудка. Я слишком измотана, чтобы что-то понимать.
Когда он закончил, то натянул блузку обратно, не касаясь кожи, и кивнул в сторону двери.
– Комната по правую руку от моей будет твоей. Раз уж ты теперь у меня в услужении, будешь рядом. Провожать не стану, можешь идти.
– Не боишься, что сбегу? – нервный, надломленный смешок вырвался наружу.
Дакар снисходительно улыбнулся, словно глядя на ребёнка, который хвастается несуществующей силой. Он-то прекрасно понимал, что шансов у меня ноль.
– Тогда удачи, – сказал он просто, откинулся в кресле и закрыл глаза.
Даёт фору? Или это очередная часть игры? С радостью бы сыграла, но не сегодня. Не сейчас.
Комната рядом оказалась маленькой и мрачной – особенно по сравнению с его покоями. Из мебели только кровать, но кровать хорошая, с пологом. Не уют, но и не подвал. Однозначно лучше, чем я представляла. Надолго ли? Если эта «милость» лишь на одну ночь, то завтра меня ждёт суровая реальность. А кто-то из моего народа уже живёт в этой реальности, страдая от этих существ.
Я опустилась на край кровати, уставившись в грубые доски пола. Огромная тяжесть, давящая на плечи, казалась почти осязаемой. Этот день был одновременно ужасен и успешен. Мы спасли нескольких фей. Я проникла в самое сердце гнезда. Запомнила путь. Осталось лишь добавить детали, и тогда всё можно будет вернуть на круги своя. Если… если у нас хватит на это сил.
– Солник, ты с войском на горе? – прошептала я в тишину комнаты, схватившись за мочку.
– Слава Богам, Вы вышли на связь! – радостно заверещал Солник, оглушая моё бедное ухо.
– Знал бы ты, как
– Да, мы здесь. Следов воронов не замечено.
– Дальше мы двигались по воздуху. Я не смогла точно определить в какую сторону мы направились, поэтому Вам придется разбиться на группы прочесать разные маршруты.
Я рассказала ему о гнезде, о главе с моей силой и Дакаре, а также своих наблюдениях. По воздуху им будет трудно пройти незамеченными, поэтому им придется искать здание по земле.
– Сколько воронов в гнезде?
– Как минимум пять, но я не узнала, все ли воины главы обитают здесь, поэтому будьте осторожны. Завтра будет ещё день, я сделаю всё, чтобы обследовать обстановку и передать всю информацию вам.
Солник внимательно слушал, после чего глубоко вздохнул и с тяжелым сердцем произнес:
– Командущий, мы все верим в Вас, но, пожалуйста, будьте бдительны и не подвергайте себя опасности. Не только ради остальных, но и ради себя.
Его слова пробили ту самую хрупкую плотину, что сдерживала всё это время слезы. Они хлынули наружу, горячие и солёные, по щекам, которые уже забыли, что такое сострадание. Он заботился. Как будто в нём не было того всеобщего презрения, что я видела в глазах двора, народа, даже некоторых гвардейцев. Как будто ему было не плевать на ту, кого все считали калекой, уродом, позором короны, волей случая и отчаяния вознесённую в командующие.
Солник был одним из немногих, чьё уважение всегда было настоящим – не вымученным из вежливости, а идущим от сердца. Его поддержка, эта искренняя частичка тепла, значила для меня больше, чем все регалии. Она же и обжигала сейчас – напоминанием о том, ради чего я здесь.
Я постоянно думала обо всех. О каждом исчезнувшем, о каждой испуганной душе в королевстве. Я хотела вернуть им мир, покой, безопасность и ради этого подписала себе договор, ведущий прямиком в эту тьму. Но внутри меня самой клубилась тьма похуже, чем в любом подземелье воронов. Тяжёлое, гнетущее, неумолимое чувство вины пожирало изнутри. Всё это началось из-за
А Калья… Чужая сестра, чужое горе, впутанное в войну. Она попала в этот ад из-за моего плана, моей необходимости в прикрытии. Я обязана о ней заботиться, пока мы здесь. Как она сейчас? Её уже вылечили? Не причинили ли ей вреда? Желание вырваться из комнаты, обыскать это проклятое место и найти её было почти физическим. Но я сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пока боль не вернула ясность. Нет. Если меня сейчас поймают «блуждающей», всё кончено. Я больше никому не смогу помочь.
Я упала на спину на кровать, уставившись в темноту потолка, и прошептала в непроглядную тьму, будто молитву, будто заклинание, обращённое сквозь стены и расстояния:
– Калья… пожалуйста, продержись до утра.
***
Калья не могла кричать.
Не тогда, когда их с сестрой вырвали с освещённой фонарями улицы, зажав рты тряпкой, пахнущей грязью и чужим страхом. Не тогда, когда ей первой отсекли крылья. Так быстро, что сознание отказалось верить: лишь резкая, чуждая боль, хруст, похожий на ломающуюся ветку, и тёплая волна собственной крови, залившая грубые доски пола в комнате без единого окна. Не тогда, когда дрожащие пальцы нащупали на шее пустоту – исчез мамин кулон. Единственная ниточка, связывающая с прошлым, с тем миром, где она была любима. Не тогда, когда услышала рядом рыдания Лили. Близко, так близко, но в кромешной тьме невозможно было понять, где. Калья ползла на звук, подскальзываясь на липкой, собственной крови, и когда наконец дотянулась до сестры – снова не смогла издать ни звука. Только её пальцы, ощупав спину Лили, нашли там лишь мокрые, рваные раны вместо мягких, привычных изгибов крыльев.
Она не кричала, когда Мит, с лицом, как у её сестры, но с глазами полными чуждой стальной решимости, сказала, что им придётся вдвоём проникнуть в логово врагов. И не закричала сейчас, когда мерзкий ворон с бородой и пьяными от жестокости красными глазами рвал на ней остатки грязного платья, пропитанного её же запёкшейся кровью.
Отец учил её с детства. Учил бороться, вырываться, бить. Она знала приёмы. Ворон был сильнее, конечно. Но она могла бы попытаться. Попытаться… и, как она знала, получить в ответ боль, умноженную в десятки раз. У них это получалось так легко – лишать силы, превращать в беспомощную тряпичную куклу. Как можно было наделять фей такой магией, которую так просто… забрать? Она цеплялась за этот бессмысленный, ядовитый вопрос, пока грубые руки ворона обнажали её грудь.
Прохладный ночной воздух коснулся кожи, и это ощущение, парадоксально, она почувствовала ярче и острее, чем прикосновение этих чужих лап, прижимающих её к шершавому, иссохшему стволу дерева. Кора впивалась в свежие раны на спине, сдирала с них тонкую кожицу, и новая, свежая кровь проступала каплями. Калья отметила дерево своей кровью. Теперь оно станет немым свидетелем. Свидетелем её падения не только как феи, лишённой магии и воли, но и как женщины, лишённой всего остального.
– Почему ты такая тихая? – прошипел мерзавец, всем своим весом вдавливая её в грубую кору дерева, хотя она и не сопротивлялась.
Незачем было так сильно жать, разве что ему просто нравилось причинять боль, чувствовать, как под ним трепещет чужое, беспомощное тело.
– А какой реакции ты ждёшь от неё на такого кретина? Бурной радости?
Голос прозвучал негромко, но с такой ледяной, режущей ясностью, что ворон Гиран замер. Он не отодвинулся от Кальи, лишь медленно повернул голову в сторону говорившего.
Неподалёку, в проёме двери, залитой мягким светом из покоев, стоял другой ворон. Но в отличие от остальных, служивших главе и носивших траурный, поглощающий свет чёрный, он был облачён в белое. Цвет, непривычный и странный в этом логове, олицетворяющий небесный свет, чистоту или, быть может, саркастическое отрицание всего, что здесь творилось.
Киллиан, младший брат Дакара, наблюдал за сценой. Его лицо, с резкими, мужественными чертами, было искажено гримасой глубокого омерзения, будто он вот-вот готов был извергнуть душу. К счастью для обессиленной феи и к явному неудовольствию Гирана, тот выбрал для своего мерзкого действа место прямо под окнами лекаря.
– Будешь таким же вездесущим как твой братец, тоже станешь изгоем! – зло выбросил Гиран, отскочив от феи, распустил крылья, вот-вот готовый броситься в атаку из-за сорванного отвратного совокупления с новой пленницей.