Тина Альберт – Экстаз (страница 17)
— У нее есть зубы, — констатирует он, не сводя с меня тяжелого взгляда.
— Венсан, прекрати пугать нашу гостью прямо с порога, — раздается мягкий, мелодичный голос.
Я поворачиваю голову и мысленно выдыхаю. В гостиную, словно сойдя со страниц Vogue, выплывает женщина. Именно выплывает — ее походка настолько плавная, что кажется, будто она скользит над мраморным полом. Элегантное шелковое платье, идеальная укладка и теплая, почти искренняя улыбка, которая удивительным образом смягчает ледяную атмосферу этой комнаты. Мама Донатьена.
— Элеонора, — представляется она, протягивая мне обе руки. Вблизи видно, что у Донатьена ее глаза — синие, глубокие, но, в отличие от сына, в них нет ни капли холодного расчета. — Добро пожаловать, Блэр. Не обращайте внимания на моего мужа, он просто забывает выключать режим босса, когда переступает порог дома.
Мы перемещаемся в столовую, которая размерами больше напоминает банкетный зал в Версале. Длинный стол красного дерева сервирован так, будто мы ждем британскую королевскую семью: тяжелое серебро, хрусталь, ловящий блики от свечей, и безупречно белые салфетки.
Я сажусь рядом с Донатьеном. Венсан занимает место во главе стола. Элеонора напротив него. Как только бесшумные официанты наполняют наши бокалы и исчезают, Венсан переходит в наступление. Он не из тех людей, кто тратит время на светские беседы о погоде.
Он медленно отпивает вино, ставит бокал и сцепляет пальцы перед собой.
— Итак, Блэр. — Его голос звучит обманчиво мягко. — Мой сын никогда не отличался особой скрытностью. Газеты обычно знают о его увлечениях раньше, чем я успеваю выпить утренний кофе. Как так получилось, что вы умудрялись оставаться невидимкой? Год отношений, помолвка... и ни одной утечки в прессу? Вы шпионка? Или Донатьен прятал вас в бункере?
Я чувствую, как под столом мои колени начинают дрожать. Сердце делает кульбит. Вот оно. Допрос с пристрастием. Я открываю рот, судорожно придумывая, как бы изящно соврать про любовь к тишине и приватности, но...
Тут начинается спектакль.
Донатьен берет слово, и я понимаю, почему он так уверен в себе. Он не просто врет. Он ткет паутину из правды и вымысла с грацией виртуоза.
— Помнишь, отец, когда я летал в Швейцарию прошлой зимой? — его голос звучит бархатно, расслабленно. Он небрежно крутит ножку винного бокала, глядя на Венсана с легкой полуулыбкой. — Я тогда пропустил два дня саммита. Вы думали, я сорвался в горы кататься. На самом деле, я был с Блэр. Мы сняли шале вдали от всех.
Я замираю, стараясь сохранить на лице выражение легкой, ностальгической нежности.
— Это было необходимо, — продолжает Донатьен, плавно накрывая мою руку, лежащую на столе, своей большой, теплой ладонью. Его большой палец медленно, почти интимно поглаживает мою кожу, заставляя мурашки маршировать по позвоночнику. — Блэр ненавидит публичность. А я... я слишком дорожил тем, что между нами происходило, чтобы бросать это на растерзание стервятникам из таблоидов. Я хотел, чтобы она принадлежала только мне. Хотя бы первое время.
Он поворачивает ко мне голову, и наши взгляды встречаются. В его глазах плещется такая неподдельная, глубокая нежность, что у меня щемит сердце. Если бы я не знала, что стою ему ровно ту сумму, которую должна моя непутевая сестра, я бы прямо сейчас растаяла лужицей на этом персидском ковре.
— Шале? — Венсан приподнимает бровь, явно взвешивая эту информацию. — Тот самый случай, когда ты не отвечал на звонки три дня из-за «плохой связи»?
— Именно, — Донатьен усмехается, не разрывая нашего с ним зрительного контакта. — Связь была просто отвратительной. Зато компания... безупречной. Правда, любимая?
От того, как звучит это слово, у меня внутри что-то екает.
— Абсолютно, — мурлычу я, включаясь в игру. Я накрываю его руку своей и мягко улыбаюсь Венсану. — Боюсь, господин Вельмонт, это я виновата. Я спрятала его телефон. Когда мы вместе, я предпочитаю, чтобы он смотрел на меня, а не на котировки акций.
Элеонора издает тихий, одобрительный смешок. А Венсан... Венсан задумчиво трет подбородок, глядя на наши сплетенные руки. Кажется, первая линия обороны пройдена. Но расслабляться рано.
— А Париж в мае? — продолжает он, с нежной улыбкой заглядывая мне в глаза. — Мам, ты еще возмущалась, что я не заехал к нашему кузену. Мы летали с Блэр отмечать нашу годовщину. Прятались от папарацци на Монмартре.
Мой пульс отдает в висках.
До меня вдруг доходит весь цинизм происходящего. Каждое его «помнишь» — это реальный факт из его биографии. Реальные даты, реальные билеты, реальные отели. Только вот он там был не со мной. На моем месте была какая-то другая девушка. А может, в Швейцарии одна, а в Париже — другая. Он просто берет свои прошлые интрижки, стирает лица своих бывших пассий и вклеивает туда меня, создавая нашу «историю любви» из обрезков своей холостяцкой жизни.
От этой мысли внутри всё стягивается в тугой, неприятный узел.
— Звучит... поэтично, — тянет Венсан, делая глоток вина. — Но слова остаются словами. Зачем ты скрывал ее от нас?
— Чтобы защитить, — не моргнув глазом парирует Донатьен. Он достает телефон и, сделав пару тапов, небрежно скользит им по полированному дереву стола в сторону родителей. — Смотрите сами.
Мать грациозно склоняется над экраном, Венсан лишь скашивает глаза.
Я знаю, что там. Те самые сгенерированные нейросетью кадры, которые Донатьен показывал мне в машине. Вот мы смеемся на фоне заснеженных Альп — на мне дурацкая вязаная шапка, а его нос покраснел от мороза. Вот размытое селфи у Эйфелевой башни: я целую его в щеку, а он щурится от вспышки. Тени, свет, текстура моей кожи — всё выглядит пугающе реалистично. Цифровая ложь высшей пробы.
Я сижу с прямой спиной, чувствуя, как под лопатками собирается холодный пот. Я не могу прочитать лицо Венсана Вельмонта. Верит ли этот прожженный циник, построивший империю на чужих слабостях, в сказки своего непутевого наследника? Его лицо остается каменным.
Он медленно отодвигает телефон. Тишина в столовой становится осязаемой.
И тут Венсан поднимает взгляд. Медленный, цепкий, пробирающий до костей. Он смотрит не на сына.
Внимание хищника переключается на меня.
— Красивые картинки, — произносит он низким, ровным голосом, от которого по рукам бегут мурашки. — Но я предпочитаю слушать первоисточник. Итак, Блэр... Расскажите мне. Чем именно вас зацепил мой сын? И только не говорите мне о его прекрасной душе, мы оба знаем, что это не так.
Я сглатываю. Воздух застревает в легких. Донатьен под столом сжимает мои пальцы чуть сильнее.
Мой выход.
Я выдерживаю тяжелый взгляд Венсана. Не отвожу глаза, хотя инстинкт самосохранения вопит об обратном.
— Знаете, — произношу я ровно. — Сначала я думала, что ваш сын — тот еще поганец.
Пальцы Донатьена под столом сжимаются на моей руке с такой силой, что кости протестующе хрустят.
— Меня буквально воротило от его тщеславия, — продолжаю я, чеканя каждое слово. — Я думала, что он избалованный, самовлюбленный идиот.
Мать Донатьена замирает с бокалом у приоткрытых губ. Они с Венсаном обмениваются коротким, острым взглядом. Секунда. Две. А затем плечи старшего Вельмонта начинают сотрясаться. Он откидывается на спинку тяжелого стула, и из его груди вырывается раскатистый, искренний хохот хищника, оценившего шутку.
— Браво, — Венсан салютует мне бокалом, глядя с внезапно вспыхнувшим интересом. — Всё верно. Абсолютно точный диагноз. Это мой сын.
Я поворачиваю голову и смотрю прямо в глаза Донатьену. В его зрачках плещется ядерная смесь ярости и непонимания. Он ждет катастрофы. Но я — писательница. Я знаю, как работает контраст и как выжать из аудитории эмоцию.
— Но потом... — мой голос смягчается. — Потом я увидела, что всё это — просто глухая броня. Дорогая, блестящая маска. А за ней скрывается настоящий человек. Тот, чья душа до одури тоскует по чему-то живому. По чему-то настоящему.
Я ласково веду свободными пальцами по его напряженной скуле, играя роль до конца.
— И когда он позволил мне заглянуть за эту маску... тогда я влюбилась в него.
Надо видеть лицо этого идиота.
На какую-то долю секунды его непроницаемый фасад дает трещину. Челюсть едва заметно напрягается, а в глазах мелькает абсолютный, почти детский шок. Под столом его ладонь, еще секунду назад сжимавшая мою мертвой хваткой, вдруг становится обжигающе горячей и влажной.
Я попала. Своей выдуманной, книжной репликой я случайно нащупала оголенный провод под его идеальным костюмом.
Но Донатьен Вельмонт не зря носит свою фамилию. Заминка длится ровно один удар сердца. Он сглатывает, моргает, и уязвимость исчезает, сменяясь привычной дьявольской самоуверенностью. Хищник возвращается в игру.
Он резко перехватывает мою руку, подносит ее к своим губам и обжигает костяшки долгим, собственническим поцелуем. Глаза, смотрящие на меня поверх моих же пальцев, темнеют и обещают расплату.
— Она читает меня как открытую книгу, пап, — Донатьен плавно перехватывает «микрофон». Он притягивает меня ближе к себе, так, что наши плечи соприкасаются. — Это пугает и сводит с ума одновременно. Помнишь тот вечер в Монако? Когда я сорвал переговоры с японцами и уехал в ночь... Я тогда гнал по серпантину и думал только о том, что если не увижу её прямо сейчас, то просто сойду с ума.