Тина Альберт – Экстаз (страница 19)

Держу ее прижатой к стене ровно столько, сколько нужно, чтобы убедиться — она не рванет от меня с воплем и не начнет задавать вопросы вслух. Отец не просто так попросил нас остаться. Если в этой комнате есть микрофон — а он есть, я в этом почти уверен — нам нужен звуковой фон, который не вызывает вопросов.

Влюбленная пара на ночь. Элементарно.

Я отнимаю ладонь от ее губ и чуть отступаю. Ровно на сантиметр. Мне нужно думать, а не отвлекаться на то, как она пахнет. Так сладко. Слишком одуряюще, черт подери.

Блэр смотрит на меня снизу вверх. Глаза огромные, зрачки расширены — страх пополам с яростью. Характерное сочетание для нее, как я уже успел заметить за этот вечер.

Она открывает рот.

Я опускаю взгляд на ее губы и коротко качаю головой.

Не сейчас.

Она закрывает рот.

Умница.

Я медленно опускаю руку. Отступаю еще на полшага, разрывая физический контакт, потому что ее близость начинает действовать мне на нервы. Точнее, на те участки мозга, которые сейчас должны быть заняты исключительно холодным расчетом, а не анализом того, насколько мягкой была кожа на ее талии.

Достаю из кармана брюк телефон, смахиваю блокировку и открываю пустую заметку. Быстро печатаю:

«Отец параноик с замашками агента ЦРУ. 90%, что здесь жучки. Нам нужен звуковой фон».

Поворачиваю экран к ней. Блэр щурится, вчитываясь в текст. Я буквально вижу, как шестеренки в ее красивой голове со скрипом проворачиваются, осознавая масштаб катастрофы. Она резко выхватывает у меня смартфон. Ее пальцы яростно, с остервенением стучат по стеклу.

Она возвращает мне телефон с видом оскорбленной королевы.

«Я требую компенсацию за моральный ущерб и работу во вредных условиях!»

Я невольно усмехаюсь. В этой девчонке есть стержень. Печатаю ответ:

«Обсудим. А пока — снимай туфли и иди в ванную. Включи воду».

Блэр читает, гневно раздувает ноздри, но кивает. Чтобы закрепить эффект для наших невидимых слушателей, я прочищаю горло и произношу вслух, старательно добавляя в голос интимную, тягучую хрипотцу:

— Иди в душ первая, милая.

Блэр смотрит на меня так, будто я только что предложил ей станцевать стриптиз перед алтарем. Она выразительно крутит пальцем у виска, затем демонстративно, с громким стуком, сбрасывает одну туфлю. Затем вторую.

— Конечно, любимый, — отзывается она вслух. Ее голос звучит так приторно-сладко, что от этого сиропа у меня сводит скулы. А потом она выдает то, чего я никак не ожидал: — Спинку потрешь?

Ого.

Я замираю. Моя фантазия, не спросив разрешения у здравого смысла, тут же услужливо подкидывает яркую картинку: мокрая Блэр, скользящая по коже пена, влажные волосы, липнущие к лопаткам...

Так, стоп. Вельмонт, соберись. Ты на деловых переговорах, а не в борделе.

Я смотрю на нее. Блэр победно вздергивает подбородок, в ее глазах пляшут озорные, злые бесенята. Она знает, что уела меня. Знает, что прямо сейчас я не могу ответить ей так, как ответил бы без свидетелей.

— В следующий раз, ангел мой, — ровным, бархатным тоном отвечаю я в пустоту комнаты, мысленно показывая средний палец скрытым микрофонам. — Я слишком устал. И хочу сберечь силы для... ночи.

Теперь настает ее очередь давиться воздухом. Взгляд Блэр обещает мне долгую и мучительную смерть. Она резко разворачивается на пятках и марширует в сторону ванной.

Дверь захлопывается. Раздается щелчок замка. Через секунду с шумом обрушивается поток воды.

Я шумно выдыхаю, проводя рукой по волосам. Стягиваю рубашку, бросаю ее поверх пиджака и поворачиваюсь к кровати.

Огромной. Двуспальной. С одним чертовым одеялом.

Сажусь на край матраса, слушая шум воды в ванной, и тру переносицу. Что ж, отец, ты хотел шоу? Ты его получишь.

Шум воды стихает. Щелчок замка, и Блэр выходит из ванной.

Я ожидал увидеть что угодно: смущение, злость, может быть, попытку завернуться в полотенце так, чтобы превратиться в мумию. Но на ней легкая шелковая пижама жемчужного цвета — видимо, нашла в шкафу для гостей. Ткань струится по ее фигуре, короткие шортики открывают стройные ноги, а тонкие бретельки топа подчеркивают хрупкие ключицы.

Я сижу на краю кровати, откинувшись на руки, и выразительно выгибаю бровь. Блэр останавливается посреди комнаты, складывает руки на груди и смотрит на меня в ожидании инструкций.

Я хлопаю ладонью по матрасу рядом с собой. Она недоверчиво щурится, но подходит.

Как только она садится, я придвигаюсь вплотную. Блэр инстинктивно дергается назад, но я перехватываю ее за локоть и сую ей под нос телефон с открытой заметкой.

«Будем изображать бурную страсть. Готова к Оскару?»

Она читает, фыркает и выхватывает телефон.

«Я актриса драматическая. В дешевой порнухе не снимаюсь».

Я усмехаюсь, забираю аппарат и, понизив голос до бархатного шепота, произношу вслух:

— Ты так долго была в душе, ангел мой… Я чуть с ума не сошел, представляя, как вода скользит по твоему телу.

Блэр округляет глаза. Ее губы беззвучно артикулируют: «Какая пошлость».

Я быстро печатаю:

«Твой выход. И давай, раскачивай матрас, нам нужен скрип».

Она закатывает глаза, но начинает ритмично, с абсолютно каменным лицом, подпрыгивать на пружинах. Скрип раздается на всю комнату.

«Начинаем спектакль. Подыгрывай».

Она читает, кивает с серьезным видом, и тогда я приступаю к действиям. Подношу собственное запястье к губам и начинаю с энтузиазмом его целовать.

Звук получается влажным и неприлично звонким в тишине спальни. Чмок. Чмок-чмок. Словно кто-то с жадностью ест переспелый персик.

Блэр округляет глаза. Она зажимает рот обеими ладонями, и я вижу, как ее плечи начинают мелко трястись от беззвучного хохота. Она буквально краснеет от усилий не заржать в голос. Затем она морщится, словно проглотила лимон, и резко вырывает у меня мобильник. Ее пальцы яростно летают по экрану.

«Ты мерзкий. И звучишь как озабоченный подросток».

Я беззвучно усмехаюсь, забираю аппарат и быстро печатаю:

«Это система Станиславского. Учись, пока я жив».

Вслух же выдаю низким, хриплым шепотом:

— Твоя кожа… ты такая сладкая.

Она закатывает глаза так сильно, что я боюсь, как бы они не застряли. Но тут же включается в игру.

— Мы не можем здесь… твой отец в соседнем крыле… — произносит она с идеальным, трепетным придыханием, полным фальшивого испуга.

О. Неплохо.

Я даже на секунду зависаю от того, как естественно у нее это вышло.

— К черту отца, — рычу я, старательно добавляя в голос животной страсти, и параллельно начинаю остервенело бить кулаком по подушке, создавая звук шлепков. — Я хочу тебя прямо сейчас.

Блэр зажимает рот рукой, чтобы не заржать. Ее плечи трясутся от беззвучного смеха. Она вырывает у меня телефон свободной рукой.

«Ты бьешь подушку так, будто она должна тебе денег. Смягчи удар, Рэмбо».

Я читаю и сам еле сдерживаю смех. Ситуация абсурднее некуда. Мы сидим на огромной кровати в замке моего отца-параноика: я избиваю пуховую подушку, а Блэр прыгает на матрасе, как на батуте.

Экран телефона светится между нами, как пульт управления этим театром абсурда. Я смотрю на Блэр — на ее растрепанные волосы, на смешинки в глазах, на то, как она закусывает губу, чтобы не рассмеяться в голос, — и внезапно ловлю себя на мысли, что мне давно не было так весело.

Упираюсь рукой в массивное изголовье кровати и начинаю ритмично раскачивать матрас. Скрип-стук. Скрип-стук.

«Издай звук. Стони», — пишу я ей в телефоне одной рукой, продолжая раскачивать кровать другой.