Тимур Темников – Манифик (страница 42)

В каждой квартире складывалось ощущение, что полиция приходила почти вовремя. И почти успевала. Но «почти» в таких делах означает «ничто». Дрозд понимала, что происходит, и сейчас ее помощники раскручивали клининговые компании, которые убирали помещения. Виталина знала, что опрос сотрудников тех компаний не больше чем формальность и никаких дополнительных сведений в помощь не даст, но его нужно было произвести. Метла должна мести чисто, чтобы в голове не оставалось сомнений и чувства незавершенности.

Сама она отправилась домой, оставив бессонную ночь на своих помощников, с мыслями о том, что ей нужно наконец научиться делегировать полномочия, иначе до старшего офицера она не дорастет никогда. Зайдя в подъезд, она почувствовала, как устала. В лифте она оперлась затылком о зеркало и, пока поднималась на семнадцатый этаж, вздрогнула оттого, что подкосились колени, а она, задремав, видела мимолетный сон, в котором ее мать протягивала ей приглашение на свадьбу в странном конверте с эмблемой, на которой переплетались две змеи.

В прихожей, повесив на ощупь ключи на крючок, она захлопнула дверь, повернув защелку, и лишь после включила свет. В белой прихожей жила тишина. Дрозд разбавила ее своим присутствием, но от этого почему-то показалось, что она здесь чужая, а пустоте и тишине в ее квартире было хорошо, когда ее не было.

Тщательно намыливая руки, она чувствовала, как теплая вода смывает с них грязь сегодняшнего дня вместе с пеной. Глядя на свое лицо в зеркале и всматриваясь в свои зрачки через оправу очков, Дрозд протянула руку за полотенцем, но наткнулась на кафель. Полотенце валялось на полу. Она помнила, что утром оно висело на крючке и следователь им не пользовалась. После душа, ступая босыми ногами на прохладный пол и чувствуя, как он разливает свежесть вверх по ее телу, она всегда использовала банное полотенце с той части стены, что была справа от двери, а полотенце для рук во время утреннего моциона никогда не трогала. Дрозд хмыкнула, то ли грустно, то ли тревожно, подумав, что тишина, которая привыкла жить в одиночестве, совсем ей не рада и подает знаки. Она решила, что в субботу обязательно поедет за котенком, ведь должен хоть кто-то в этой жизни хотя бы делать вид, что ей рад.

Потом она вошла в свою студию и включила свет только над кухонной частью. Она терпеть не могла яркое освещение, особенно в вечерние часы, а в кухне над столешницей светили лишь небольшие диодные лампы. Из кабинета над столешницей она достала едва начатую бутылку крымской «Массандры» и налила в тюльпановидный бокал на два пальца. Сделав глоток, почувствовала, как теплота напитка растекается по пищеводу и достигает головы через минуту. Следователь наконец расслабилась. Пришла легкая истомная боль в зубах, оттого что первый раз за целый день позволила им не сжиматься, подавляя злость на происходившее.

Дрозд развернулась в сторону комнаты, где стоял диван, который она никогда не раскладывала, потому что спала не меняя позы, а за ним письменный стол, возле которого стояло большое кожаное кресло, стоившее Дрозд дороже, чем вся мебель, которая была у нее в квартире.

Следователь вскрикнула. Даже не вскрикнула, а промычала, не открывая рта, но чувствуя, как рвутся ее голосовые связки, словно ей под дых прилетела кувалда.

В кресле, повернувшись к ней лицом, со взглядом, вытягивающим жилы и вызывающим парализующий страх, сидел человек. Тот самый. «Спортсмен». Исай. Теперь она знала его по имени. Она его узнала по последнему снимку, в котором им удалось увеличить разрешение с камер, где девушка погибла в авто, врезавшись о столб. Но сейчас его черты приобрели прорисованность, четкость и явность, а самое главное – реальность и близость. А Дрозд не брала домой оружие. У нее не было пистолета, который она могла достать из-за ремня и направить на человека, наводящего ужас, приказать ему лечь на пол и не произносить ни слова, пока не приедет отряд полиции особого назначения, который отобьет ему почки и доставит его в отдел для дачи признательных показаний.

Они смотрели друг на друга вечность… или пару секунд, пока Дрозд с остервенением не выдернула ящик стола под своей левой рукой, и на лету поймала большой железный кухонный нож, схватив его за лезвие, оставившее неглубокий порез на ладони, а потом переложила его рукоять в правую руку. За все это время человек в кресле не шелохнулся. Все произошло быстро, да отчаянно, да в опьянении страхом, подумала Виталина, держа перед собой лезвие ножа, направленное острием в сторону противника, но он не сделал и попытки, чтобы защититься, прыгнуть, перекатиться, напасть, отразить. И она от этого паниковала еще больше.

– Ты так просто убьешь своего отца?! – спросил человек, слегка вскрикнув на последнем слове вопроса, будто подавившись этим словом.

Дрозд молчала. Она помнила рассказ Елены, подумала, что Исай включил ее в свое бредовое видение мира и считает ее своей дочерью. Следователь чувствовала, как на ее висках выступили капли пота, а глаза высохли оттого, что она не могла позволить себе даже моргнуть, чтобы не потерять контроль. Она ждала. Не отвечала ничего ни одним жестом, кроме уже совершенного. Понимала, что перед ней человек, который сошел с ума, и им управляет его болезнь, и все его слова не больше чем больное воображение, но, к сожалению, и не меньше. И в то же время человек перед ней был хладнокровным убийцей, из череды преступлений которого она знает только три. Все это сейчас было неважно, потому что перед ней стоял самый главный вопрос: жить или не жить? Ибо Дрозд знала, что человек просто так не уйдет. А значит, умрет сам или оставит еще одного мертвеца в своем перечне жертв. А умереть он может, только если она сама будет отстаивать свою жизнь до последнего.

– Я смотрел твой альбом, – сказал Исай, указав на прикроватную тумбу, потом посмотрел на ее ладонь и увидел кровь. Судорожно достал из кармана небольшую упаковку влажных салфеток, подкинул ее к Дрозд, и та упала рядом с ее ногой. Сказал, что всегда носит с собой гигиенические салфетки. Ему не нравилась грязь. Предупредил, что, перед тем как прикладывать к ране, лучше слегка просушить салфетку на воздухе, чтобы содержавшийся спирт испарился и не мешал крови сворачиваться.

Дрозд, не сводя глаз с Исая, достала салфетку и приложила к ране. Она помнила, что там, рядом с Исаем, в нижнем ящике тумбы валялся небольшой альбом, такого размера, чтобы в него вместилось фото десять на двенадцать. Зачем она его хранила? Потому что там было ее детство. Первый класс. Выпускной. Институт. А потом все стало храниться в цифре. А значит, без материальной памяти. Дрозд ее не хотела с какого-то времени. Наверное, когда стала взрослой и стала понимать, что все пустое. Любой снимок – это прошлое. А важно жить настоящим. Память только мешает. Особенно разыскивать убийц. Потому что делает человека человечным. В некоторых профессиях такое противопоказано.

– Исай, – сказала она, пытаясь изо всех сил поддерживать ровность голоса, – вы сейчас находитесь в таком состоянии, которое заставляет вас совершать неправильные поступки. Очень важно сейчас остановиться и услышать мои слова.

Она сжимала рукоять ножа с такой силой, что ноготь ее среднего пальца надломился с левого края. Дрозд это почувствовала, и мысль, что она готова остаться без ногтей и даже без пальцев на всю оставшуюся жизнь, только бы повернуть время назад и не входить в квартиру, пронеслась в голове, словно молния на горизонте. Быстро и не оставив следа.

Исай холодно ответил, что понимает ее переживания, и посоветовал вернуть нож на место или хотя бы оставить на столешнице, выпустив из руки. Он попросил ее сесть на диван и выслушать. Пообещал, что не сделает ничего плохого, если она не попытается на него надавить.

– Мы ведь видимся в первый раз, а может быть, и в последний, я на это надеюсь, по крайней мере, – сказал он. И продолжил: – Я видел твою мать на фотографиях, ты такая же красивая.

Дрозд не выпускала оружия из руки, она понимала, что сегодня вечером единственная ее опора – это нож. Телефон хоть и лежал в кармане ее брюк, но был совершенно бесполезен в сложившейся ситуации.

Исай не поднимался из кресла, не выказывал напряжения, не пошевелился. Сумасшествие отражалось только в его взгляде: он не моргал и смотрел куда-то сквозь нее. Говорил поначалу спокойно, словно на рецепции в аэропорту. Но Виталина была не с той стороны стойки. Она была в реальной жизни, и голос, который она слышала, внушал ей страх. Какие у нее варианты? Стоять здесь и ждать? Но у него терпения больше, она точно чувствовала. Пойти к нему с ножом? Она была уверена, что в случае активного нападения с ее стороны этим ножом она будет зарезана, как та первая жертва в кошачьей квартире. Послушаться его и выполнить требования? Значит, остаться без защиты, хотя бы такого неидеального оружия, как кухонный нож. Учитывая работу, она в своей жизни продумывала много подобных ситуаций, но сейчас понимала, что нужно было просто носить с собой свое табельное. Она была уверена, что именно так скажет ее маман на ее могиле.

Дрозд сделала выбор в пользу наиболее опасного, но, по сути, единственного варианта. Причем ей казалось, что она еще не выбрала, а тело уже отложило нож в сторону и, выставляя поочередно ступни ног, подошло и присело на край дивана. И осознанному пониманию Дрозд уже как бы нечего было и делать. Решения вновь были приняты за него, как всегда в самых важных событиях в жизни следователя.