Тимур Темников – Манифик (страница 36)

Дрозд прекрасно понимала, что никакая Аврора не соучастник, но ее отчаянный поступок обрести собственную жизнь подсказывал следователю, что девушка побоится бросить на себя хоть какое-то пятно причастности к убийствам, потому будет очень разговорчивой и расскажет все свои мнения по этому поводу. А они могут вывести следствие на новый уровень.

Аврора закашлялась, схватилась за горло и прохрипела, что ей нужна вода. Дрозд сняла очки, указала ими сначала на пустой пластиковый стакан перед несчастной, а потом на кулер с водой. В этот момент следователь почувствовала себя последней сволочью и подумала, что ей нужно было пойти учиться в медицинский институт или даже, как ее матери, в медучилище. Она бы тогда смогла просто помогать людям, чувствуя, что делает для них все возможное, и испытывать чувство вины и грусти только из-за того, что не помогла им больше, чем на это была рассчитана их жизнь, в случае летального исхода пациента.

Какое бесконечно ущербное состояние, подумала Дрозд, наблюдая за тем, как Аврора возле кулера опустошает третий стакан воды. Может быть, поэтому ее мать забросила медицину на начальных этапах, после того как несколько месяцев проработала медсестрой, и поступила на факультет психологии. Нельзя обслуживать чужую жизнь, она все равно когда-нибудь заканчивается, а ты в итоге остаешься с тысячами чужих смертей. Лучше внедрять свои концепции в окружающих. Ну или чужие, но с которыми ты согласна, на худой конец.

А что она сама, Виталина Дрозд? А она обслуживает выживание человечества. Это если глобально. В масштабе собственной личности она копается в человеческом дерьме. Как санитар леса. Охотится за падалью в самом табуированном смысле этого слова.

– Я ничего не знаю об этих людях, – тихо сказала Аврора, напившись, вернувшись назад, сев на стул и сложив руки на коленях, словно девочка, которую вызвал к себе директор интерната как жертву, на которой можно отыграться за неудачный день.

Виталина попыталась надавить и объяснить, что об этих людях можно ничего и не знать, но вполне вероятно припомнить какие-то моменты из жизни супруга, которые так или иначе могли быть связаны с подготовкой его к этим убийствам, тем более что Аврора обладала феноменальной особенностью в плане своей памяти.

Аврора вдруг резко отшвырнула от себя фотокарточки, потом закрыла лицо ладонями и долгое время шумно дышала, словно человек, который пытается справиться с приступом паники. А потом повернулась спиной к следователю и резко потянула кофту вверх, оголив спину.

Дрозд увидела, что вся ее спина в шрамах: где-то – свежих, красных, ярких, где-то – белесых, уже зарубцевавшихся.

– Что это? – спросила следователь, прекрасно понимая посыл девочки напротив.

Аврора опустила руки и позволила кофте прикрыть ее спину.

– Это то, как мы с ним жили.

– Он истязал тебя? – спросила Дрозд.

– В этом смысле нет, – едва улыбнулась Аврора, и в ее улыбке было что-то похожее на воспоминание об удовольствии. – Его спина не менее красива. Просто некоторые люди могут достичь радости от близости только через боль.

Виталина молчала, ожидая продолжения.

Аврора рассказала, что им обоим нравилось то, что они делали друг для друга в постели. И она заметила, что при смене ролей удовольствия получал меньше тот, кто боль причинял. А Исай постоянно работал, ведь вся команда была на нем, все сценарии, тексты, репетиции и подбор персонала. Он работал круглыми сутками. Иногда приходил уставшим и полумертвым. И потом несколько часов он хотел боли и унижений. По-другому он не мог расслабиться.

Дрозд не стала уточнять, насколько Авроре это претило. Видимо, не сильно. Вероятно, они правда нашли друг друга: две жертвы, которым периодически нравилось быть палачами.

– Вы хотите сказать, что психические особенности вашего мужа вполне могли толкнуть его на убийства? – спросила Дрозд больше для того, чтобы подтолкнуть застрявшие объяснения со стороны Авроры, нежели получить конкретный ответ.

Она сказала, что тогда и ее психические особенности могут толкнуть ее на убийство, но это же не значит, что она кого-то убивала. Дрозд заметила, что Аврору не сильно обеспокоил рассказ о презервативе и проститутке, что последней была убита девушка, молодая и красивая. Обеспокоил не в плане первого напряжения и испуга, а относительно переживаний ревности или злости в отношении мужа. Она словно не воспринимала происходившее реальным. Сейчас Дрозд на мгновение показалось, что все происходящее слишком театрально в смысле гротескности чувств, каких-то вычурных истерик с оголением спин.

Виталина подумала, что будь она на месте девушки напротив, то так бы себя не вела. А как? Наверное, замолчала бы. Пыталась что-то вспомнить. Пребывала бы в чувстве какого-то суетливого страха. Аврора – нет. Аврора – другое. Она как будто не пускает в себя происходящее. Потому и внешние проявления преувеличены, хотя и очень напоминают общечеловеческие.

Дрозд спросила, не боится ли та мести от мужа. Он ведь в бегах и, вероятно, понимает, кто виноват в том, что он должен скрываться. По мнению следователя, он не подозревает, что его готовы обвинить в убийстве как минимум трех человек, но что его обвиняют в неуплате налогов в очень большой сумме, он понимает очень хорошо. На что Аврора ответила, что он так же вряд ли подозревает, что она, Аврора, каким-то образом причастна к событиям, которые с ним происходят.

– Человек, который подставляет свою спину, и не только под вашу плеть, доверяет вам чуть меньше, чем себе, – совершенно серьезно и глядя с легким снисхождением произнесла Аврора. – Уж поверьте мне, уважаемая Виталина Аркадьевна, я для него последний человек, которого он заподозрит.

После того как Дрозд выписала Авроре пропуск, она подумала, что ее первоначальные опасения по поводу беседы были не напрасны. Она расслабилась на первых минутах диалога, решив, что заняла позицию сверху, и обманулась. Опрос Авроры ничего не дал, разве что выявил еще одного психопата среди человечества. На соучастника она не похожа, да и причин видеть в ней такую нет. Но она совсем и не жертва обстоятельств, которой хотела показаться в самом начале разговора.

И еще это странное воспоминание Авроры об отце. Наверное, оно само по себе и не имело значения для расследования в целом, но почему-то запало в душу следователю. Может быть, потому, что она сама вообще не интересовалась тем, кто ее отец. У нее не было таких переживаний никогда. Почему? Это ведь не совсем нормально, задалась она вопросом. Любой человек рано или поздно интересуется, кто его второй родитель, в том случае, когда тот отсутствует в его жизни. Чаще это происходит в совсем юном возрасте. Дрозд вдруг вспомнила случай из совсем раннего детства, который сейчас казался ей выдумкой ее собственной памяти. Она не помнила, почему и при каких обстоятельствах задала вопрос матери об отце. Один раз. Она помнит, что на ее голове были большие банты, а мама была высокой, и когда девочка смотрела на нее, ей казалось, что мать упирается головой в небо. Маман тогда ответила, что ее отец иностранец, живет далеко за границей и о ней не знает ничего, потому что Виталина только мамина дочь. «И запомни, – сказала мать, женщина – королева. Не давай мужчинам собой пользоваться. Пользуйся ими сама». Она не поняла смысла слов тогда. Потому сейчас понимала, что королевой себя не чувствует, и для нее мужчины были людьми, но какими-то другими. Отдельными от нее. И свой брак она воспринимала чем-то временным и в угоду маме, и свою обособленную жизнь она видела вполне естественной. А все ли так в ее собственной жизни, чтобы не быть преступником? Даже не в смысле нарушения закона, а преступником общечеловеческих понятий о том, как должна быть устроена та самая жизнь. Минуту назад перед ней сидела девушка, которая с точки зрения психологии не являлась вполне нормальным человеком. А нормальна ли она сама – та, которую зовут Виталина Аркадьевна Дрозд?

Глава 17

Голос внутри сказал Исаю, что тот не успел выполнить то, что должен. Голос, который Исай слышал, которому верил и к советам которого прислушивался и который иногда казался ему его собственным. Иногда другим. Неестественным. Иногда пластмассовым, иногда металлическим, когда-то состоял из воды, когда-то – просто из тишины, оставшейся после промчавшегося поезда в воображаемой подземке. В этом голосе собиралось все. И все отсутствовало. Его как бы не было, и он все равно существовал вечным. Порой Исаю казалось, что это просто его собственные мысли обретают звучание, а подчас он слышал его совершенно отстраненным от своих размышлений. Исай стал задумываться, а вдруг он снова болен. Не зря же его определили на длительное лечение, где на завтрак, обед и ужин он ел препараты, которые усмиряли происходившее в его голове. Но потом гнал от себя такие мысли и спрашивал себя: а не больны ли на самом деле те остальные, которым лекарства, не нужны?

После того как отправил к повешенному «скорую», он возвратился на свою квартиру. Спрятанную. Не понятную никому, судя по прошлым впечатлениям. Но это по прошлым. Сейчас он знал, что его преследуют. И квартира уже вполне могла быть под наблюдением. У него были для этого основания. И эти основания были шумом внутри, который он слышал как неразборчивый сонм других голосов, как завистливый шепот, который пытается сбить его с пути, пытается заставить бояться.