Тимур Темников – Манифик (страница 13)

Психология могла говорить обо всем, что угодно, но следователю в силу последнего высшего образования показалось, что дело тут не в вавке в голове, а в трешке на Патриках, которой мать владела благодаря Виталининым деду и бабке.

С такими выводами Дрозд, ни секунды не сомневаясь, набрала телефон матери.

– Виталиночка, как хорошо, что ты позвонила, – ответила ей мать. – Я знала, что ты позвонишь. Ты за меня рада? Ведь ты приедешь на церемонию? – манерно щебетала она.

– Мама, ты что, совсем убитая?! – то ли в ужасе, то ли в омерзении спросила Дрозд. – Он младше тебя почти на восемь лет, ты понимаешь?

– Дочур, восемь лет – это в твоем возрасте большое время, а в нашем… я понимаю, что он был старше тебя на тринадцать и ты воспринимала его как отца, но это заблуждение. – Голос матери звучал дрожаще, то ли от неуверенности, то ли, наоборот, от ощущения победы. – Пойми, жизнь такая непредсказуемая, и я не виновата, что он выбрал меня своей женщиной. Ты не сердись, я понимаю твои чувства.

Да что бы она понимала, думала Дрозд. Она считала, что ее, или уже не ее, Виталик, к которому следователь испытывала только презрение и больше ни одного мало-мальски похожего на что-либо еще чувства, есть не больше чем временное увлечение ее матери, которых было много за ее, Виталинину, жизнь, но дело так далеко никогда не заходило. Мать никогда не выходила замуж, из чего могли вытечь большие последствия. Сама мать научила Виталину, что семья – это прежде всего финансовый институт, а все остальное, в виде любви и счастья, всего лишь удачное стечение обстоятельств.

Дрозд хотела вырваться из такого понимания действительности. Вырвалась. Осталась одна. А теперь осталась еще и без квартиры матери. Нет, она подозревала, что так может произойти. Где-то в глубине души на это даже надеялась, чтобы ощутить себя жертвой обстоятельств и тогда, наполненной теми силами, которыми не наполнены многие, собраться и рвануть вверх. Теперь, с годами жизни и работы в органах, она заставляла себя понять, что вверх рвануть мы всегда успеем, а то, что уже есть, забывать, а тем более отдавать кому-то за просто так не нужно.

Виталина была уверена, что квартира матери достанется ей. Все правила «дочерней любви», «почитания родителя своего» она соблюдала, но только постольку поскольку. Она мать никуда не торопила, сама занималась собственной жизнью – и тут ее бывший муж с претензиями на наследство. Да, матери немногим за пятьдесят. Но он-то намного моложе.

И какая тут может быть раскрываемость убийств, если у тебя из-под носа уводят дом, где ты родилась? Дело даже не в деньгах, а в том, что он разделит квартиру напополам и еще заберет четверть. Те старые ковровые дорожки, по которым она делала первый шаг, те комоды, которых она касалась своей маленькой рукой, те фото, на которых были ее умершие дед с бабкой и которые она толком почему-то никогда не разглядывала, привычно висевшие на стене и почти никогда не привлекавшие ее детского внимания, будут скомканы, смяты и выплеваны в ее четверть помещения.

Она не была к этому готова.

– Мама, давай встретимся, – попросила она. – Можно выпить кофе, можно в ресторане, я помню, ты любишь каре ягненка, ягненок с меня. Только давай встретимся. Одни. Я и ты, мам. Без всяких Виталиков. Вдвоем, ма?

В этот момент, когда она почти умоляла, в ее голове не стояло никакой очереди из цифр за квартиру на Патриарших прудах, не было обид на бывшего мужа, не было ревности к матери. Было простое чувство страха оттого, что она в один миг может потерять свое детство, которое почти забыла и совсем уж не вспоминала до настоящего случая.

– Хорошо, Витусь, – услышала следователь. – Баранины не надо, но кофе я с тобой с удовольствием выпью, особенно если мы туда добавим ирландский ликер.

Мать захохотала своим привычным наигранным, зазывным смехом, но для Дрозд ее смех звучал словно пугающий крик из преисподней. Она была почти уверена, что ее невозможно будет в чем-то убедить. Куда ей, бакалавру по психологии, тягаться с профессором.

Дрозд вспомнила, как попыталась играть с кошкой ее приятелей. Те упросили оставить ее с ней на две недели, кормить, поить и обязательно играть, пока настоящие хозяева будут продавливать лежаки в Алании. У Виталины никогда не было домашних животных. Ей было как-то неловко махать перед кошкой мячиком на резинке. Виталине казалось, что кошка знает про неискренность игры и чувствует искусственность происходящего, а потому очень неохотно прыгает за мягким поролоновым шаром. Девушка пыталась подзывать ее, даже мяукала для создания аутентичной атмосферы, но кошка после недолгих ленивых подпрыгиваний скептически смотрела на Дрозд, отмахивалась хвостом и уходила на диван.

Следователь подумала, что сейчас она точно так же пытается играть с матерью. Тогда, с кошкой, ей было неловко, и сейчас с матерью тоже неловко, хотя она просто хочет отстоять свое. Тогда она играла и хотела выполнить свой долг перед приятелями в отношении кошки, но для кошки все должно было быть по-настоящему, и животное не повелось и не стало резвиться, учуяв поддельность ситуации. Сейчас происходило то же самое. Она не знала, куда нужно надавить матери. А быть откровенной и рассказывать про свое детство не хотелось. Потому, кто с кем играл, мать с Дрозд или наоборот, оставалось под большим вопросом. Следователю казалось, что мать поднималась над ситуацией, а Виталина привычно ощущала себя жертвой.

– Отлично, – сказала она в трубку, пытаясь изо всех сил сделать так, чтобы ее голос был четким, глубоким и уверенным, но чувствовала, что он пищит, дрожит и сомневается.

Мать дежурными словами расцеловала ее во все щеки, а Дрозд не знала, что делать, когда разговор окончился и в трубке раздались гудки. Она попыталась возвратиться к убийству проститутки зрелого возраста в квартире, пропахшей мочой, но получалось плохо.

Нужно было определиться с ареалом поиска, а значит, с кругом имеющихся или гипотетических подозреваемых. Единственный полуродственник убитой, который сейчас мучился тяжелым синдромом отмены и не находил себе места на нарах камеры двумя этажами ниже, хорошо бы подошел на роль козла отпущения. Он ведь сам мало что помнил, да и соседи по деревне про него точно наговорят столько, что тот легко сойдет и за маньяка. Но этот же пропойца-инфантил-эгоист точно не виноват. Если думать про зараженного мстителя, то здесь не ясно, каким образом его искать. Знать бы хоть какие-нибудь вводные. Хоть в СПИД-центр обращайся и выясняй, сколько у них на учете ненаркоманов и кто из инфицированных вступал в контакт с продажными женщинами в Москве по указанному адресу за последние пятнадцать лет. Идея, конечно, но так себе. Снова засесть за камеры и просмотреть больший временной интервал свернувших в сторону дома? Так их потом все равно всех не отыскать. Хоть весь отдел брось на поиски. Если, как ни не хотелось бы, вернуться к версии маньяка, тут, кстати, могут сделать дело приоритетным, тогда все остальное можно будет отложить на потом, подключатся службы, добавят больше людей и с видеорегистраторами станут работать специально обученные люди, а не она будет сидеть в одиночестве и умолять бездумное железо дать ей подсказку.

Дрозд решила еще раз просмотреть отчет судмедэкспертов и криминалистов.

Видимых и скрытых повреждений, кроме удара острым режущим железным предметом в область шеи, на теле не было. Рана была рваной, поэтому на нож предмет не походил, эксперты предполагали длинный перечень, в который входили даже паяльник с прямым жалом и раскроечные ножницы образца восьмидесятых. Ну, паяльник для маньяка, наверное, еще как-то можно объяснить, хотя уже не девяностые и такой раритет, как думала Дрозд, можно приобрести разве что в радиокомиссионках, но раскроечные ножницы – это совсем абсурд. В квартире не было даже швейной машинки. Или маньяк – портной, или жертва – собирательница старины. Предполагаемые орудия убийства не давали ни одной идеи. Что было еще? Запятнанная простыня с мультиобразцами спермы от разных поклонников? Самая свежая сперма была четвертой группы. Дрозд вспомнила, как была удивлена в свое время, что сперма тоже имеет свою группу, которая совпадает с группой крови ее владельца. Конечно, это была зацепка, но если убийцей был мститель или маньяк, который не вступал в половой контакт с жертвой и не разбрасывал свои биометрические данные на простыню, то находка ничего не стоила. Ведь на самой жертве и внутри нее ничего похожего не нашли.

Что было еще? Да ничего, куча эпителия на простыне, в которой все данные роились, как цветные стразы в калейдоскопе, кошачьи волосы и безынтересные для следствия остатки силикона. Все это было как на обстановке квартиры, так и на и в теле убитой. Если бы проститутка еще мылась почаще, хотя бы после каждого второго клиента, можно было в чем-то определиться, а так – какофония молчаливых биоматериалов. Криминалисты еще разложат их по полкам в своей базе данных, но не скоро. Сверят с прежними, сличат, отсепарируют, но сейчас, если, конечно, «спортсмен» с видеокамеры не покажет на видео табличку «Это я убийца», ничего невозможно будет найти.

Да и кому нужна эта престарелая проститутка? Завтра еще кого-нибудь зарежут или в кого-нибудь выстрелят, и тогда нахождение убийцы будет счастливой случайностью. Даже если отталкиваться от вируса иммунодефицита человека и делать запрос в СПИД-центр, у них точно нет отдельной графы в их системе о том, как заразился каждый состоящий на учете.