Тимур Темников – Герой (страница 22)

И всё бы ничего, разве только ухо, но дальше она добавила:

— Вон из класса за отцом, без него на урок не пущу! Никогда не пущу!

Давиду казалось, что глаза за стёклами её очков превратились в два больших блюдца с золотистой каёмочкой. Он, потупив голову, зашмыгал носом, и, ощутив весь ужас создавшейся ситуации, залепетал:

— У меня нет отца.

Имевшие место смешки в классе затихли.

— А-а, сразу видно — безотцовщина, — учителка оставила в покое ухо Давида, — давай дневник, я запишу замечание. Пусть мать посмотрит, какого сына воспитала, — уже спокойно ответила она, видимо решив, что взять с такого урода нечего, и постучал толстым пальцем по лбу Додика.

Додик, ничего ей не дал. Он почувствовал, что сейчас зайдется в плаче, и не оттого, что болело сломанное ухо, и не оттого что преподавательница орала на него как помешанная, а от ужасного, резанувшего где-то в глубине, так что по спине пробежали неприятные холодные мурашки, а голову захотелось вжать в плечи по самую макушку, слова «БЕЗОТЦОВЩИНА».

Словно это ужасное сочетание букв, было каким то колдовским заклятьем, превратившим его, Давида, в жалкое, уродливое ничтожество в глазах всего человечества.

Он схватил портфель и, не давая вырваться слезам наружу, не взирая на окрик учителки: «Куда?!», выскочил пулей из класса.

Потом, он не задерживаясь, пробежал по всему длинному коридору первого этажа к выходной двери. И только там уже, продолжая нестись к автобусной остановке, дал волю своим слезам.

Он бежал и размазывал их по щекам, отчего те, незамедлительно покрылись сажей прокопченных городских улиц. С серым размазанным налётом на лице, со сломанным ухом, плача, он залез в автобус.

Контролёр даже не решилась спросить у него талон на проезд, а пассажиры с опаской обходили стороной. Только сердобольная старушка, наклонившись и протянув маленькое сморщенное яблоко, сказала:

— Ну, ничего, миленький, не плачь. Всякое в жизни бывает.

Давид зло посмотрел на неё. «Никакой я не миленький, старая глупая карга», — подумал он, «Я безотцовщина!», но яблоко взял. Не сказав спасибо, он выпрыгнул на своей остановке и помчался домой.

Мать была дома. Она увидела заплаканное лицо сына, потом его вспухшее ухо.

— Ну, что ты натворил? Кто тебя побил?

Давид сразу отреагировал экспрессивно:

— Почему это «кто побил»?! Может, это я побил?!

Мать знала, что её сын побить никого не может. Он, в лучшем случае убежит. Не такой он был смелый, что бы драться. И уж если когда и случалось приходить ему с синяком, то это были следы неудавшегося побега от сложившихся обстоятельств.

— Ладно, побил, — она не скрывала сарказма, — ты зарядку утром не делаешь, что б кого-то побить. Давай, жалуйся.

Казалось, она сама хотела избежать возможности проявления её сыном бойцовских качеств, что бы не нажить себе лишние проблемы. Ведь так спокойней, когда чадо — тихоня. Так, с лёгкостью избегается всякая нервотрёпка из-за вероятного получения замечаний из школы и выяснения отношений с родителями возможных потерпевших.

Давид разозлился:

— Подрался я, подрался! — заорал он на мать. — Думаешь, мне слабо?

— Правда, что ли? — Испугавшись, спросила она. — А что с тем мальчиком? — захлопала она ресницами.

— Ничего, — огрызнулся сын, — жить будет.

— А почему так рано из школы?

Но Давид ничего не ответил, он хлопнул дверью спальни и улёгся на кровать. Первый раз в своей жизни хлопнул дверью и улёгся на кровать. Такой способ совладания он в последствии изберёт как основной в своей жизни.

Следующие дней десять, он делал утреннюю зарядку. И на следующий урок музыки его пустили. И толстая учителка, даже попросила у него прощения за сломанное ухо, видимо, слухи по школе о не педагогическом её обращении быстро распространились. Давид, конечно простил. Ну, или сделал вид, что простил, а осадок в виде жуткого слова «безотцовщина» остался, как в старом анекдоте про серебряные ложки.

— Что с тобой, — спросила Маша, слегка отстранив голову, от чего на её лбу появились морщинки.

— Со мной? Со мной ничего, а что со мной должно быть? — Давид смотрел на неё своими балдеющими зрачками, и, как всякий наркоман, не желая засветиться, валял дурака.

— Ты как-то странно выглядишь сегодня? Словно витаешь где-то в заоблачных высях? — она наклонила голову и прищурилась, от чего её глаза превратились в две узкие, режущие синевой, щелочки подозрительности.

— Что ты выдумываешь, где я могу витать, когда ты рядом со мной? — лицо Давида оставалось амимичным, словно у старого паркинсоника.

— Нет, нет, — не унималась Маша, — с тобой что-то не ладное. А ну-ка, пойдем — девушка вывела его из темноты коридора на свет. — Что у тебя с глазами? Ты что, укололся?

Давид не ожидал, что она поймёт так быстро, он ждал, что Машка вообще этого ещё долго не поймёт. Он думал, что та должна быть очень далека от подобных проблем.

— Что ты имеешь в виду? — продолжал он тупить.

— Хватит валять дурака! — перешла на визгливый крик девушка. — Ты употреблял наркотики?!

— Наркотики?! — Давид попытался изобразить недоумение.

Маша почти бегом прошла по залу и села в кресло.

— Не надо думать, что мир глупее, чем есть на самом деле, я знаю, что это такое.

— Откуда ты можешь знать? — невольно выдал себя Додик.

Маша вздохнула:

— Попался, дорогуша, — она зло посмотрела на него. — Зато ты знаешь, не правда ли?

— Ты о чём? — не сдавался наркоман.

— Давно колешься?

— Почему сразу колешься, может, понюхал разок?

— Ну, вот теперь точно попал. Что базар не фильтруешь?

Таких уж выражений, Давид от неё не ожидал.

— Что ты сказала?

— Что слышал! Ну, и как же ты начал?

«Какая мне, на хрен, разница», — думал Додик. — «Ну, узнала, ну и что. Да по барабану. Пусть себе чешет всякую ерунду, а потом валит отсюда на все четыре стороны! Мне и одному не плохо».

— А я и не начал, — вопреки своим мыслям отвечал он, — я раз попробовал. И всё, к твоему сведению. Это всего лишь один раз. Понимаешь? В жизни надо всё попробовать.

— Да врёшь ты всё, — она с презрением смотрела на только что любимого человека. — Хорошо, попробуй попить из сортира.

Давид понял, что Маша зла не на шутку. Слова типа «сортир» она раньше не употребляла никогда. И оно, вероятно, обозначало высшую степень её злости.

— И, потом, знаешь, — продолжала она, — если исходить из твоей, у какого-то дебила, приобретённой философии, то ты уже никогда не сможешь попробовать прожить свою жизнь без наркотиков. Понимаешь? Придурок?!

Давид, лишь чаще хлопал глазами.

— Это таких как я у тебя может быть десятки. А таких как ты, у тебя может быть только один. Один единственный. И если у тебя непреодолимое желание засунуть себя самого в задницу, то мне ты больше не нужен.

— Ой, ой, ой, — попытался перейти в наступление Додик, — видали мы таких. Ты вообще давно мне надоела.

— Прекрасно, — она вскочила, прошла в коридор, оделась, взяла сумочку, — я пошла! — Маша резко повернула замок.

— Чеши, — пробурчал Давид из зала, даже не выйдя её проводить.

Дверь хлопнула. Давид уселся в кресло, на котором только что сидела девушка: «Надо предупреждать, когда придёшь! Вваливаються здесь всякие, без приглашения!» — злился Давид.

Через минуту раздался звонок.

— Кого ещё? — молодой человек прошёркал к двери, посмотрел в глазок.

Там стояла Маша.

— А, явилась, не запылилась. Куда ж ты денешься красавица, от такого парня, как я, — он открыл.

Мария стояла и не думала заходить: