Тимур Суворкин – Четыре улики (страница 6)

В сердцах плюнув, Парослав позволил мне перевязать свою рану, после чего взял удочки и спешно ушел на пруд.

К вечеру дом Асетровских затих. Корнет Подпатронников нежно успокаивал плачущую Злату, укрыв ее плечи теплым пледом и шепча ей какие-то ласковые слова. Парослав Симеонович продолжал удить рыбу при свете фонаря. Глафира Днепропетровна с довольным видом перечитывала завещание мужа, согласно которому она оказывалась главной наследницей всего состояния Асетровских. Варфоломей Кровохлебушкин в ожидании прибытия полиции по-прежнему сидел в дровяном сарае, время от времени крича что-то про полицейский произвол. Гестия же, не зная усталости, отпаивала рассолом охающего и стонущего Фрола Чертопузова.

Ну а я сидел в полумраке гостиной, глядя на отключенного, стоящего безмолвным истуканом механического дворецкого семьи Асетровских. Расположившийся напротив меня доктор Стим с отрешенным видом смотрел на падающий за окном снег.

— Думаю, произошедшее серьезно скажется на Инженерной коллегии, – негромко произнес я.

Доктор позволил себе смешок.

— Никак не скажется, поверьте, а может, и вовсе денег станут нам выделять побольше.

— Почему побольше?

— Потому, что мой механизм беспрекословно выполнил данный ему приказ. Пусть это и был приказ убийцы. Машина не задает вопросов, она лишь беспрекословно выполняет то, что ей велят. В этом и есть ее главная ценность для нас.

Доктор Стим неторопливо подошел к окну. Вдали клубы вечного смога окутывали бескрайнюю громаду Петрополиса.

— Здесь, Виктор, хорошо и спокойно. Здесь — вдали от столицы. Но заполнившая Петрополис чернь готова сгрызть нас живьем. У нас с вами пока есть время, но начнется новый век. И это будет век войн и крови. Сейчас у нас еще хватает сил удержать в руках власть. И только поэтому мир не тонет в крови. Однако с каждым годом наш враг становится все сильнее. И что мы будем делать, когда в двери дворцов начнут стучаться прикладами? Те, кто там, в казармах и на фабриках, в мастерских и на заводах, их куда больше нас, они злее и терять им нечего.

И когда это произойдет, когда понадобится остановить хлынувшую на нас людскую волну, что мы сможем сделать? Виктор, теперь вы меня понимаете? Нашей империи нужны будут десятки тысяч слуг и рабочих, солдат и полицейских. Идеальных. Верных. Механических. Чуждых чувствам. Деньгам. Власти. Не способных рассуждать над нашими приказами, а лишь безоговорочно выполнять их. Что вы так смотрите на меня, Виктор? Зачем этот осуждающий взгляд? Да и, в конце концов, что тут случилось? Всего лишь одна смерть, — профессор Стим тонко, по-змеиному улыбнулся. — Будьте реалистом, Виктор. Лес рубят — пешки летят.

Эпилог

Многое произошло дальше. Через два месяца, по весне, я был повышен с дежурного до действующего агента и стал уже полноценно помогать сыщикам в их расследованиях. Ну а к лету Парославу Симеоновичу удалось сдержать свое обещание, и ценой немалых усилий он выбил мне чин губернского секретаря, благодаря чему я наконец-то поднялся с четырнадцатого до двенадцатого класса по табелю о рангах. По имперским правилам я должен был получить этот чин еще три года назад, однако опала моего рода негласно отсекла для меня возможности к карьерному росту. К счастью, у Парослава Симеоновича были свои рычаги, которыми он мог чуть провернуть неподатливые шестерни чиновничьей машины.

В общем, к концу июня я уже был в двенадцатом классе табеля, а еще три года спустя поднялся до десятого, став коллежским секретарем. Тем самым я приобрел гражданский чин, равный у военных поручику, ну еще немного времени спустя шеф наконец поручил мне и должность сыщика.

Если в начале службы жалование составляло лишь сорок рублей, то после этого повышение оно поднялось уже до двухсот двадцати. К тому времени я уже все реже смотрел на иконы и почти забылись мне и коридоры монастырей, и скромные беленые кельи. Новое жалование хоть и с трудом, но позволило мне снять очень и очень хорошие комнаты в престижном доходном доме на Васильевом острове. И хотя стоили они больше половины моего месячного дохода, зато наконец вполне подходили мне, как представителю благородного рода Остроумовых, ведущего свое начало еще с тех пор, как Небесный град Архангельск стоял на земле.

Работа увлекла меня. И хотя с каждым днем с моей новой должности было видно все больше грязи, что наполняла и имперскую столицу и души многих населявших ее людей, но я все равно продолжал любить окружавший меня темный от дыма город.

Время шло, я продолжал жить в уже ставшим постоянном одиночестве, к которому постепенно сумел привыкнуть. Дом Асетровских, начало карьеры, то первое расследование — все это отодвинулось куда-то далеко, стало почти чужим.

Почти.

Однако порой, во сне, передо мной вновь возникало бледное фарфоровое лицо, и я снова смотрел в едва светящиеся синевой глаза Гестии. Я ничего не мог поделать с тем, какое положение эта машина занимает в нашем человеческом мире. Земля наша стояла на грани катастрофы. Все трещало по швам. С юга накатывала уничтожающая все на своем пути Гниль, с севера катил свои воды ядовитый, полнящийся плотоядными тварями океан,с востока ползли жуткие зеленые тучи, порожденные павшей за рекой Обь кометой. Империя боролась за выживание, и наука шла вперед по трупам, по сломанным судьбам. Ей было не до людей и уж естественно не до машин.

Однако, в свободные минуты я все равно думал о том, что все это можно было делать как-то иначе. Более по-человечески что ли.

Пожалуй, ко всему этому надо все же добавить еще кое что важное.

Через две недели после смерти Поликарпа Монокарповича я снова стоял у ворот усадьбы Асетровских. На этот раз без служебного предписания, без формального повода — просто потому, что не мог не приехать.Хозяйка приняла меня в гостиной, крайне удивленная моим визитом. Когда я объяснил цель — свозить Гестию в Елизаветинский театр, — брови Глафиры Днепропетровны поползли вверх. Молчание затянулось. Наконец, она кивнула:

—Да, пускай едет, если вам так нужно.

В ее голосе не было ни понимания, ни осуждения — лишь равнодушие хозяина, позволяющему знакомому забрать на время ненужную пока что вещь.

Час спустя Гестия ждала меня у черного хода, одетая в простое темное платье — вероятно, единственное, что ей выдали для выхода в свет. Ее движения были четкими, но в них чувствовалась какая-то новая легкость, почти оживление.

В театре я взял ложу подальше от посторонних глаз.

Я не знал, способны ли машины испытывать счастье. Но когда зажглись огни рампы и зазвучали первые такты увертюры, ее почти неподвижное лицо вдруг преобразилось. Глаза, обычно тусклые, вдруг наполнились, ярким светом.

— Вы видите? — вдруг спросила она шепотом, не отрывая взгляда от сцены. — Как же это механично и как же это прекрасно.

Я не ответил. Просто смотрел, как отблески сценических огней играют на фарфоре ее лица, и думал о том, что в этот момент она, возможно, более живая, чем половина зрителей в этом зале.

Служба редко позволяла мне навещать Асетровских. Я был там всего три или четыре раза, а по осени усадьба встретила меня заколоченными ставнями и мертвой тишиной. Работающий неподалеку землемер сообщил, что Асетровские перебрались в Таврию.

О Гестии я больше ничего не слышал. Но иногда, в редкие бессонные ночи, я ловил себя на мысли, что надеюсь: где-то там, под жарким таврийским солнцем, она хотя бы изредка видит что-то прекрасное. Что ее "жизнь" — или то, ее подобие, что было у разумной машины — без Асетровского стала хоть немного свободнее.

Она приходила ко мне во сне.

Сначала часто — я видел ее у театральных подъездов, в пустых залах, среди разбросанных театральных афиш. Потом реже.

А лет через пять и она вовсе перестала мне являться. Но до сих пор, проходя мимо Елизаветинского театра, я иногда задерживаю взгляд на его освещенных окнах.

Рябиновая роща

1

— Знаешь, а ведь впервые я убил человека именно в этой роще, — тяжело заворочавшись в кресле, хозяин усадьбы посмотрел на шумящие в ночи рябины. — Это была девушка… Поверишь, сейчас я уже не вспомню ни ее лица, ни слов, что она шептала перед смертью, но жар от попавшей мне на руки крови я помню до сих пор. Я никогда не думал, что кровь людей может быть настолько горячей. Как же давно это было, Дмитрий… Как же давно...

Мы с графом Глодовым сидели в его кабинете. Была глубокая ночь, и теплящаяся свеча рождала на стенах ломкие, странные тени. Свеча горела для меня, сам граф давно не нуждался в свете. Повисло молчание. Затем, граф заговорил снова:

— Было время, когда эти леса продолжались на сотни дней пути, до самого океана. Звезды тогда горели куда ярче, а люди боялись выходить из домов после заката. Мужчины прибивали к стволам этих деревьев своих первенцев, дабы умилостивить тех, кто жил среди рябиновых ветвей. Старые боги, венчанные коронами из болотных огней, не таясь ходили по земле, а их капища не просыхали от крови. Славное было время... Куда все делось? Как мы все упустили?

Глодов сокрушенно посмотрел на видневшуюся вдали железную дорогу и огни принадлежавшей мне фабрики.

— Когда-то мы были всемогущи… А что теперь? Теперь, ты, человечишко, букашка, приходишь ко мне в дом и предлагаешь уничтожить последнюю память о тех временах? Пустить под топор мою рощу? Прокормить ее деревом твои уродливые железные машины? А не слишком ли много ты о себе возомнил? - высший вампир поднялся во весь свой немалый рост и ощерил похожие на иглы зубы.